Роман Некрасов – Возвращенец (страница 7)
Я сидел так, наверное, час. Не двигаясь. Слушая. Вглядываясь в щель под дверью – не мелькнет ли там тень.
И вдруг я осознал. Понял всей своей измотанной душой.
Ничего не изменилось. Ровным счетом ничего. Все эти годы я не жил. Я просто прятался. И стоило мне высунуть голову из укрытия, показаться, сделать шаг к чему-то светлому – как старые демоны тут же подняли головы.
Я снова был загнанным зверем. В клетке. Только клетка теперь была побольше, да и называлась «нормальная жизнь». Но чувство было тем же – абсолютное, животное, всепоглощающее ощущение ловушки.
И самое ужасное – я уже знал, что побег не выход. От себя не убежишь. От них – тоже.
Я обхватил голову руками и закрыл глаза. Но за веками я снова видел его. Черный кузов. Тонированные стекла. Немое обещание в ночи.
Они пришли за мной. По-настоящему.
Глава 4. Визит
Стул под спинкой все еще стоял – кривой, немой свидетель моего ночного безумия. Я вглядывался в щель между ним и дверным косяком, словно мог увидеть сквозь дерево и металл все угрозы этого мира. Тишина. Такая гулкая, звенящая, что в ушах отзывалось эхом собственное сердцебиение – глухой, частый стук, будто молоток по сырому песку. Туки-туки-туки. Мой личный саундтрек к паранойе.
Прошло три часа. Или три дня? Время сплющилось, потеряло форму, стало липкой и тягучей массой. Я не мог есть. Не мог спать. Только сидел тут, на холодном полу в прихожей, спиной к двери, и слушал. Каждый скрип лифта в шахте – ледяной иглой по позвоночнику. Каждый отдаленный шаг на лестничной клетке – прямое объявление войны. Мой мир сжался до размеров этой тесной прихожей. И я был его единственным, никчемным стражем.
И вот… Стук.
Не громкий. Не яростный. Нерешительный, скребущий. Прямо над моей головой.
Вся кровь разом отхлынула от лица, застучала в висках. Мурашки, холодные и колючие, побежали по коже. Они. Это они. Пришли. Знают. Стул… Стул же не выдержит. Он старый, ножка шатается…
Стук повторился. Настойчивее.
– Артем Михайлович? Вы там?..
Голос. Сиплый, прокуренный, спотыкающийся на каждом слове. Незнакомый? Нет. Знакомый до тошноты. Сосед. Алкаш Валерий из сорок седьмой.
Выдох вырвался из меня таким шумным, таким предательски громким, что я сам вздрогнул. Не они. Пока не они. Но расслабляться нельзя. Никогда нельзя. Кто сказал, что они не могут использовать его? Прислать его впереди себя? Проверить оборону.
– Артем Михайлович? – Валерий постучал костяшками пальцев уже по всей поверхности двери, настойчиво, словно дятел. – Я вижу, свет у вас… Одолжите до завтра? Совсем чуть-чуть.
Сердце все еще колотилось где-то в горле. Руки влажные.
Я медленно, очень медленно поднялся с пола. Ноги были ватными. Отодвинул стул с таким скрежетом, что он прозвучал как выстрел в тишине. Взялся за ручку. Помедлил. Вдохнул. Выдохнул.
Приоткрыл ровно настолько, чтобы просунуть голову и перегородить проход плечом. Цепь, тугая и холодная, впилась в ладонь.
– Валерий, здравствуйте, – голос мой прозвучал неестественно ровно, будто натянутая струна.
Он стоял, пошатываясь. Лицо одутловатое, небрито. Глаза мутные, плавающие. От него тянуло дешевым портвейном и чем-то кислым. Старое засаленное пальто. Обычная картина. Слишком обычная.
– Артем Михайлович… Извините, что побеспокоил, – он качнулся вперед, пытаясь заглянуть мне за спину, в квартиру. Я инстинктивно перекрыл обзор. – Беда у меня… Совсем швах. Одолжите сотню? Завтра жена переведет – и сразу отдам. Честное слово.
Он смотрел на меня. Но не так, как обычно – с тупой, пьяной надеждой. Мне почудилось… что-то еще. Притворство? Нет. Или да? Паранойя – она ведь хитрая тварь. Она подкидывает самые правдоподобные версии.
– Сейчас, – буркнул я. – Подождите тут.
Мне нужно было отступить. Закрыть дверь. Сделать паузу. Но повернуться к нему спиной… Это все равно что подставить шею под нож. Я отступил в прихожую, не отпуская дверь, пятясь, как краб. Взгляд прилип к его потрепанным ботинкам в просвете между дверью и косяком.
Кошелек. Где кошелек? На тумбе. Я потянулся к нему, движения деревянные, резкие. Вытащил первую попавшуюся купюру. Сто. Хорошо.
– Держите, – просунул ее в щель.
– Ой, спасибо вам, большое человеческое… – он ухватился за деньги жадными пальцами. – Выручили… Я вам завтра…
Он не уходил. Стоял и комкал купюру.
– Еще что-то? – спросил я. Голос дрогнул. Слишком резко. Слишком нервно.
– Да нет… просто… – он снова попытался заглянуть ко мне за спину. Его взгляд скользнул по прихожей, по полу… и задержался там. У его ног. На самом виду, будто специально подкинутый, лежал простой белый конверт. Без марки. Без адреса. Чистый, девственно-белый прямоугольник на грязном полу коридора.
Ледяная рука сжала мое горло.
Я его не клал. Я сто процентов не клал. Его там не было, когда я сидел у двери три часа назад. Его не было, когда он подошел. Его… подсунули. Пока мы говорили. Пока я пялился на его ботинки.
– Что это у вас? – сипло спросил Валерий, нагибаясь. Его движения были заплетающимися, пьяными. Слишком нарочитыми?
– Не трогайте! – я рывком распахнул дверь. Рванулся вперед, отталкивая его. Рука сама собой сжалась в кулак.
Он отшатнулся, испуганно поднял руки.
– Да я ничего… просто упало что-то…
Я не слушал. Весь мир сузился до этого конверта. Он лежал на паркете, белый и безмолвный, как похоронное приглашение. Я наклонился, схватил его. Бумага была шершавой, холодной.
– Артем Михайлович? Вы чего? – голос Валерия доносился будто из-за толстого стекла.
Я поднял на него взгляд. Видел свое отражение в его мутных глазах – перекошенное лицо, дикий взгляд, звериный оскал. Я видел в них чистый, неподдельный испуг. Он был ни при чем. Просто пешка. Случайный курьер. Его использовали, чтобы отвлечь меня. И у них это получилось. Блестяще.
– Уходите, – прошипел я. Звук был чужим, низким, не моим. – Немедленно. Уходите.
Он что-то пробормотал, развернулся и почти побежал к лифту, спотыкаясь. Я не смотрел ему вслед. Я вжался спиной в косяк своей двери, сжимая в дрожащих пальцах этот проклятый конверт.
Он был не толстый. Внутри что-то плотное, прямоугольное. Фотография.
Игра началась. И мой ход был проигран, даже не начавшись.
***
Дверь захлопнулась у меня за спиной с таким грохотом, будто рухнул весь мир. Я прислонился к холодному дереву, пытаясь поймать дыхание. Оно срывалось с губ короткими, прерывистыми рывками. В ушах – звон. В груди – бетон.
Конверт. Он жег ладонь, этот проклятый белый прямоугольник. Казалось, сквозь бумагу исходит ледяной холод. Я оттолкнулся от двери, одним движением защелкнул все замки, вернул на место дурацкий стул-заслон. Ритуал. Бесполезный, идиотский ритуал.
Руки тряслись так, что я едва мог удержать эту штуку.
Я побрел в гостиную, плюхнулся на диван, отставив конверт на столик, будто ядовитую змею. Он лежал между нами, безмолвный и веский укор. Белое на темном дереве. Слишком чистое. Слишком явное.
Что внутри? Отравленная пудра? Иголка с ядом? Бред. Это не их стиль. Они тоньше. Больнее.
Сердце все еще колотилось где-то в горле. Я закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки. Не вышло. Перед веками тут же всплыло лицо алкаша – испуганное, непонимающее. Он был не в игре. Просто пешка. Разменная монета. Его использовали, чтобы убедиться: я здесь. Я на нервах. И чтобы подсунуть этот… этот гроб с посланием.
Медлить больше не было сил. Я рванул конверт. Бумага порвалась с сухим, грубым звуком. Внутри – глянцевая фотография.
Я перевернул ее.
И мир перевернулся вместе с ней.
Парк. Прошлая суббота. Яркое солнце, которое сейчас казалось издевкой. Резкие тени от деревьев. И мы с Мишей. Крупный план.
Мы стояли у скейт-рампы. Я – с доской под мышкой, лицо раскрасневшееся, улыбка до ушей. Настоящая. Такая, какой не было, кажется, сто лет. А он… Миша. Смотрел не на рампу, а на меня. Его взгляд – это было самое ужасное. Взгляд, полный такой открытой, такой светлой и глупой привязанности, что сейчас от него свело желудок. Он что-то говорил мне, рот полуоткрыт в улыбке, и я смеялся в ответ.
Кто-то снял это. Кто-то стоял совсем рядом. В десяти шагах. А мы… мы ничего не видели. Мы были счастливы. Я был счастлив.
Меня бросило в жар, потом сразу в ледяной пот. Руки стали ватными, фотография выскользнула из пальцев и мягко шлепнулась на ковер лицевой стороной вниз.
Нет. Нет-нет-нет-нет-нет.
Это не угроза. Это… что-то другое. Хуже. Гораздо хуже.
Медленно, будто под водой, я наклонился и поднял ее снова. Перевернул. Я уже знал, что там будет. Знать не мог, но знал. Ждал.
На обороте, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, было выведено: