Роман Михайлов – Выйти из роли (страница 2)

Иван усмехнулся в трубку. Это «обещаю» Леонид произносил так легко, с такой привычной самоиронией, что оно давно перестало восприниматься как тревожный звоночек: стало просто фигурой речи, как «честное слово» у человека, который никогда ничего не крадёт.

— Договорились, — сказал Иван. — Завтра в семь.

Иван убрал телефон, посмотрел в окно — на улицу, залитую самым обычным, ничем не примечательным утренним светом, — и подумал, что ближайшие два вечера будут самыми обычными в самом обычном июле.

Он ошибался, но узнать об этом ему предстояло только через сутки.

ГЛАВА ВТОРАЯЛеонид и Маша

Школа, в которой работала Маша, стояла в пяти минутах ходьбы от станции метро, и Иван, если позволяло время, любил зайти за ней ближе к концу дня — не каждый раз, чтобы не превратилось в привычку, требующую отчёта, а так, спонтанно, когда хотелось увидеть её раньше вечера.

Сегодня он пришёл к половине четвёртого и сел на скамейку у школьного двора, где уже сидели несколько бабушек и один хмурый дед с внуком-первоклассником. Минут через десять из дверей высыпала стайка третьеклашек, а следом, чуть позже, вышла и Маша — в бежевом плаще, с сумкой, из которой торчали свёрнутые в трубочку ватманы.

— О, преподобный лично почтил визитом, — сказала она, подходя. — Что случилось, паства взбунтовалась?

— Соскучился, — честно ответил Иван.

— Подозрительно человечная причина для святого.

Он забрал у неё сумку с ватманами — оказалось, действительно пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина, довольно уверенно нарисованные гуашью, — и они пошли к метро не торопясь, тем шагом, каким ходят люди, знающие, что вечер у них общий и никуда не денется.

Маша преподавала третий класс уже четыре года и умела то, чего, как честно признавался себе Иван, не умел он сам: не растворяться целиком в чужой боли и чужом хаосе. Тридцать детей — тоже маленькая, но толпа, тоже требующая тепла, внимания, справедливости, — и она справлялась с ней спокойно, буднично, без надрыва, каждый день заново. Иван иногда думал, что если бы у него было хоть немного её умения держать дистанцию, оставаясь при этом добрым, жизнь была бы проще. Но у него так не получалось. Он либо давал всего себя, либо не давал ничего, и середины не находил.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказала Маша, разглядывая его сбоку. — Всё в порядке?

— Утром странное было. Я, наверное, просто не выспался.

— Рассказывай.

Он рассказал — про остановку, про человека в серой куртке, про странное, необъяснимое чувство узнавания, про холодок в груди. Пересказывая, он сам почувствовал, что это звучит глупее, чем ощущалось на самом деле, — просто усталость, недосып, самовнушение человека, который слишком много думает о себе как о персонаже.

— Может, у тебя дежавю было, — пожала плечами Маша. — У меня на той неделе было дежавю в «Пятёрочке», я была совершенно уверена, что уже стояла в этой очереди с этой же кассиршей. Мир не рушится.

— Наверное, ты права.

— Я всегда права, преподобный. Это моя главная добродетель.

Он улыбнулся, и холодок, оставшийся с утра где-то на дне груди, окончательно растворился.

С Леонидом Иван познакомился на первом курсе, в День первокурсника — праздник на площади перед главным корпусом, который старшекурсники каждый сентябрь превращают в квест: команды новичков ходят по станциям, выполняют задания и за каждое получают по строчке «студенческой клятвы». Леонид, попавший в соседнюю команду, отказался участвовать уже на второй станции. Там на асфальте мелом была нарисована «река знаний», которую полагалось преодолеть всей цепочкой, взявшись за руки и прыгая в такт. Он сел в стороне на ступеньки, закурил, и когда куратор попытался его пристыдить, спокойно ответил: «Я не перепрыгиваю реки, которых нет. Из принципа». Ивану, который в этот момент сам чувствовал себя нелепо, стоя в цепочке за руки с малознакомыми людьми, эта фраза показалась настолько точной, что он вышел из строя и подсел к Леониду на ступеньки. Они проговорили до самого вечера — и остались, к слову, без половины клятвы.

Леонид был из тех людей, рядом с которыми становится легче дышать — не потому, что он был безоблачным, а потому, что он умел смеяться над тем, над чем другие привыкли серьёзничать, и делал это без злобы, скорее с усталой нежностью к миру. Он ушёл после третьего курса — не из-за отчисления, просто решил, что диплом ему ничего не даст, — и с тех пор перебивался случайными заработками: то администратором в баре, то курьером, то, полгода назад, монтажёром коротких роликов для мебельного магазина.

У него была одна особенность, о которой в институте знали немногие, а сейчас, кажется, знали все, кто был рядом с ним достаточно долго: время от времени, обычно после особенно тяжёлых недель, Леонид «отпускал вожжи», как он сам это называл. Не запоем, не постоянно — скорее эпизодически, приступами, которые начинались, по его словам, «когда голова становится слишком громкой».

Иван видел это своими глазами дважды за последний год. Оба раза — примерно одинаково: сначала Леонид становился чуть более оживлённым, чем обычно, слишком быстро смеялся собственным шуткам, потом пропадал на день-два из чатов, не отвечал на звонки, а когда объявлялся снова, был тихим, немного виноватым и очень уставшим, будто только что вернулся из долгой и не самой удачной командировки.

Последний раз это было две недели назад. Иван приехал к нему без предупреждения — Леонид не отвечал на сообщения третий день, — и застал его сидящим на кухне в одних трусах, с закрытыми глазами, покачивающимся под музыку, которая играла в наушниках. На столе стояла грязная посуда трёхдневной давности и лежало ещё кое-что, чего Иван, войдя, старался не разглядывать в подробностях — не из брезгливости, а потому что подробности были не важны, важно было только то, что его лучший друг сидел на кухне, не замечая его, где-то очень далеко от собственного тела.

Иван тогда не читал нотаций. Он просто вымыл посуду, открыл окно, сварил кофе и сел рядом, дожидаясь, пока Леонид вернётся оттуда, где был. Когда тот наконец открыл глаза и увидел Ивана, он смутился — по-настоящему, не притворно — и сказал только: «Прости, что ты это видишь». Иван ответил, что видеть — это не то же самое, что осуждать, и что он никуда не денется. Больше они это не обсуждали.

Он давно перестал пытаться «спасти» Леонида проповедями. Понял ещё год назад: слова, которые прекрасно работали в постах для ста тысяч незнакомых людей, оказывались совершенно бессильны перед одним конкретным, любимым человеком, который решал что-то в собственной голове способом, не поддающимся уговорам. Иван мог только быть рядом. И быть рядом — это было единственное, что он умел делать по-настоящему хорошо, лучше, чем писать посты.

Когда они с Машей вышли из метро уже недалеко от её дома, она вдруг спросила, без всякого перехода, как будто мысль давно вертелась и наконец созрела для вопроса:

— Вы сегодня гуляете с Лёней?

— Не сегодня, завтра, в семь. Сказал, что трезвый будет.

— Он всегда так говорит.

— Он всегда и есть трезвый, когда так говорит, — Иван пожал плечами. — Просто не всегда остаётся трезвым надолго.

Маша посмотрела на него долгим взглядом — не осуждающим, скорее оценивающим, будто прикидывала, стоит ли договаривать мысль до конца.

— Ты слишком много на себя берёшь, Вань. С этими твоими ста тысячами людей в телефоне и с одним живым Лёней, который у тебя под боком. Иногда я думаю, что тебе кажется, будто ты обязан вытащить вообще всех.

— А что, лучше никого не вытаскивать?

— Лучше иногда вспоминать, что ты не спасатель. Ты просто хороший парень, который умеет писать душевные посты. Это тоже немало, между прочим.

Иван промолчал — не потому, что не согласился, а потому, что не был до конца уверен, что она права, и не хотел спорить на пустом месте. Они дошли до её подъезда, он поцеловал её на прощание, пообещал написать, как всё пройдёт, и пошёл домой — переодеться перед слётом блогеров и, может быть, наконец-то ответить ещё на десяток сообщений в директе, прежде чем короткий летний вечер утянет его совсем в другую, куда менее предсказуемую сторону.

ГЛАВА ТРЕТЬЯИлья

Приглашение пришло за неделю до этого в личку — вежливое, с логотипом какого-то маркетингового агентства: «Открытая встреча петербургских блогеров и лидеров мнений. Нетворкинг, обмен опытом, фуршет». Иван обычно такие приглашения пролистывал не задумываясь, но это было третье за месяц от одних и тех же организаторов, и он решил, что неудобно снова отказывать — тем более что событие проходило в лофте на Васильевском, а в центр он давно собирался выбраться, пусть даже дорога с Ветеранов занимала почти час.

Он не любил подобные мероприятия. Не потому, что презирал коллег по цеху — среди блогеров попадались вполне живые, настоящие люди, — а потому, что сама атмосфера таких вечеров, с их визитками, беджами и фразами вроде «а какой у вас охват», казалась ему противоположностью того, чем он вообще-то занимался. Но он пришёл, взял бокал апельсинового сока у барной стойки и минут двадцать простоял у окна, разглядывая крыши Васильевского острова и думая, через сколько приличных минут можно будет уйти.

Именно тогда к нему подошёл невысокий, аккуратно одетый парень лет двадцати пяти, в тонких очках без оправы и с той специфической лёгкостью в движениях, которая бывает у людей, привыкших знакомиться быстро и по делу.