Роман Михайлов – Выйти из роли (страница 3)

— Иван, да? Крестовский? — он протянул руку. — Илья. Я слежу за вашим каналом уже, наверное, год. Если не больше.

— Приятно, — Иван пожал руку. — А вы чем занимаетесь?

— Немного веду свой канал, немного консультирую — помогаю ребятам с продвижением, упаковкой, стратегией. Ничего такого масштабного, как у вас, но кручусь в теме плотно.

Он говорил быстро, но не суетливо — скорее с той отработанной лёгкостью, с какой опытные продавцы произносят презентацию продукта в сотый раз, при этом умудряясь звучать так, будто говорят это впервые в жизни и именно вам. Иван, честно говоря, ожидал разговора минуты на три — вежливый обмен репликами и разбегание по своим углам, — но Илья оказался на удивление внимательным собеседником: слушал, не перебивая, задавал точные вопросы, смеялся именно там, где было смешно, а не там, где полагалось.

— Знаете, что меня зацепило в вашем канале? — сказал Илья, чуть понизив голос, будто делился чем-то личным. — Не тексты даже. Тексты у многих неплохие. Меня зацепило то, что вы ни разу — вот вообще ни разу — не попросили ничего взамен. Ни донатов, ни рекламы откровенно мусорной. В нашей нише это, — он покачал головой, будто сам не верил собственным словам, — большая редкость. Практически ископаемое.

— Мне это просто не нужно, — пожал плечами Иван. — Я по другой причине этим занимаюсь.

— Вот именно! — Илья щёлкнул пальцами, будто Иван подтвердил какую-то важную для него теорему. — Вот именно поэтому у вас такой отклик. Люди же не дураки, они за версту чувствуют, когда их разводят, а когда с ними говорят по-настоящему. У вас — по-настоящему. Это огромный потенциал, вы вообще это осознаёте?

Слово «потенциал» он произнёс с особенным нажимом — не грубо, даже, наоборот, мягко, но так, что оно на секунду повисло в воздухе отдельно от остальной фразы, как будто именно ради него всё и говорилось. Иван этого не заметил. А если бы кто-то из читателей канала — скажем, тот самый пользователь pivo_i_dushevnost, привыкший во всём подозревать подвох, — стоял рядом и слышал этот разговор, он бы, наверное, насторожился именно на этом слове.

— Какой потенциал? — спросил Иван скорее из вежливости, чем из интереса.

— Ну смотрите. Сто тысяч живых подписчиков, которые вам реально доверяют, — это в наше время дороже, чем миллион ботов у любого блогера-миллионника. Вы могли бы делать столько всего полезного — не для себя, я же понимаю, вам самому ничего не надо, — но, условно, благотворительные сборы, просветительские проекты, коллаборации с действительно хорошими инициативами. Просто это нужно немного… — он на секунду замялся, подбирая слово, — упаковать. Организовать. Чтобы энергия не уходила в песок.

Разговор продолжался ещё минут пятнадцать, и в какой-то момент к ним присоединились ещё двое — девушка, ведущая канал про осознанное потребление, и парень, снимающий обзоры на техноновинки, — и беседа расползлась на общие темы, алгоритмы, изменения в правилах монетизации, чью-то свежую скандальную историю с накрученными просмотрами. Илья в этой компании держался легко, всех знал по именам, шутил уместно, ни разу не выглядел человеком, который что-то выпрашивает или навязывает.

Уходя в начале одиннадцатого, Иван поймал себя на мысли, что вечер оказался не таким утомительным, как он ожидал — и что Илья, пожалуй, единственный из присутствующих, с кем действительно было интересно разговаривать. У выхода тот догнал его, уже в куртке, и, протягивая визитку — простую, белую, только имя и номер телефона, без затейливого логотипа, — сказал напоследок:

— Слушайте, я серьёзно говорю, а не просто светский треп развожу. Если когда-нибудь захотите — не обязательно сейчас, вообще когда угодно — что-то организовать по-крупному, дайте знать. Я в этом смыслю, и мне правда было бы в кайф помочь именно вам, а не очередному инфоцыгану с курсом по манифестации денег.

Он улыбнулся — открыто, без всякой наигранности, — и Иван, пряча визитку в карман куртки, подумал, что, кажется, наконец-то встретил в этой суетливой блогерской тусовке человека, которому действительно есть дело до сути, а не только до цифр.

Он не заметил — да и с чего бы ему было замечать, — что за весь вечер Илья ни разу не спросил его ни о чём личном: ни как он себя чувствует под тяжестью чужого внимания, ни трудно ли отвечать на письма людей в кризисе, ни где он вообще берёт силы. Только — сколько подписчиков, какой охват, какой потенциал.

Визитка так и осталась лежать в кармане куртки — вместе с чеком из кофейни и открытой пачкой жвачки — до того самого дня, спустя месяц с небольшим, когда Илья сам напомнит о себе, уже в совсем других обстоятельствах.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯВода и водка

Леонид, вопреки обыкновению, действительно пришёл трезвым — Иван понял это сразу, ещё у входа в метро «Проспект Ветеранов», по тому, как ровно тот держал спину и как чисто, без всякой лишней бравады, поздоровался. Было около семи, солнце ещё стояло высоко — в июле в Петербурге вечера тянутся долго, будто город сам не хочет отпускать день. В «Пятёрочке» у выхода из метро они взяли две бутылки воды: Леонид — газированную, себе, а Ивану досталась литровая простая, негазированная, в прозрачной бутылке с синей этикеткой. Потом была почти сорокаминутная дорога через весь город — красной веткой до «Технологического института», пересадка, ещё одна станция до «Сенной», — и они вышли на поверхность уже в центре, где вечер пах нагретым камнем и рекой, и пошли не спеша к каналу.

— Смотри, погода-то какая, — сказал Леонид, задирая голову к небу, где не было ни единого облака. — Прям преступление сидеть дома.

— Как работа, кстати? Ещё монтируешь ролики про кухни?

— Монтирую. Вчера три часа резал видео, где мужик хвалит фурнитуру для шкафов-купе. Три часа, Ваня. Про петли для дверей.

— Ну хоть платят вовремя?

— Платят. Вопрос в том, сколько ещё я готов отдавать жизнь петлям для шкафов.

Они говорили ни о чём — о петлях, о погоде, о том, что в институте на пятом курсе преподаватель истории Древнего мира так и не поставил зачёт половине группы, — тем неспешным разговором старых друзей, который не требует смысла, а требует только присутствия. Канал Грибоедова тянулся слева, тёмная спокойная вода отражала фасады, немногочисленные туристы фотографировались у решёток, где-то вдалеке играл уличный музыкант — саксофон, что-то простое и немного грустное.

Компанию они заметили ещё издалека: трое мужчин неопределённого возраста сидели на парапете набережной чуть в стороне от туристов, в тени высокого дома, куда низкое вечернее солнце уже не доставало. По виду — те самые завсегдатаи, каких в любом крупном городе можно встретить у каждого второго ларька: обветренные лица, слишком много одежды для тёплого вечера, одинаковая, узнаваемая издалека нетвёрдость движений.

Когда Иван с Леонидом поравнялись, один из них — плотный, лысоватый, в растянутой олимпийке — привстал и, стараясь придать голосу максимум достоинства, какое ещё оставалось, произнёс:

— Мужики, извините, что тревожу. Не найдётся полтинник? Не на еду прошу, сразу скажу честно, — на водку. Похмелье лютое, спасайте, а то помру тут у вас на глазах.

Двое других за его спиной глухо засмеялись, кто-то из них добавил: «Он у нас честный, зараза, никогда не соврёт про цель». Леонид тоже усмехнулся и уже полез в карман — не потому, что верил, что это разумно, а из чистой симпатии к такой прямоте, — но Иван вдруг остановил его.

Он посмотрел на этого человека — на лысоватого, с покрасневшими глазами, в олимпийке, которая, наверное, лет пять назад была приличной спортивной курткой, а теперь превратилась в форму отчаяния, — и почувствовал ту самую жалость, которая накрывала его всегда в подобные моменты: не брезгливую, не снисходительную, а какую-то очень простую, почти детскую жалость к человеку, которому плохо прямо сейчас, вот в эту минуту, на этой набережной.

— Денег у меня с собой нет, — сказал Иван, и это было правдой: карточка осталась в кармане куртки, а мелочи не завалялось. — Но вот, держите.

Он протянул свою бутылку воды — литровую, полную, ещё даже не открытую, с каплями конденсата на прозрачных стенках.

— Пейте. Вот водка.

Секунду все трое смотрели на него молча, потом лысоватый первым захохотал — искренне, широко, показывая нехватку двух передних зубов.

— Ох, шутник, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ну ты выдал. Хоть насмешил, братан.

— Пейте, серьёзно говорю, — повторил Иван, всё ещё протягивая бутылку. — Не обманываю.

Один из молчавших до этого — худой, в тельняшке под расстёгнутой курткой, — покачал головой, забавляясь: «Ладно, где наша не пропадала», взял бутылку, свинтил крышку с тем особым, до автоматизма отработанным движением, каким открывают только одну на свете жидкость, поднёс к лицу — и вдруг замер.

Леонид потом рассказывал, что первым делом заметил именно это — как у мужика в тельняшке дёрнулось лицо, будто он унюхал что-то, чего никак не ожидал унюхать от простой воды.

— Э… — сказал он неуверенно, всё ещё держа бутылку у самого носа. — Погодите.

Он сделал глоток. Потом ещё один, уже медленнее, будто проверяя себя. Потом опустил бутылку и посмотрел на неё так, как смотрят на предмет, который только что противоречил всему, что человек знал об устройстве мира.