Роман Михайлов – Выйти из роли (страница 4)

— Это… — он сглотнул. — Мужики, это водка.

— Да иди ты, — лысоватый выхватил у него бутылку, понюхал, тут же отшатнулся, будто обжёгся, и сам сделал глоток. Лицо у него на секунду стало совершенно детским от изумления.

— Это водка, — повторил он, уже другим голосом, без всякой насмешки. — Это реально водка, бля.

Третий, самый молчаливый из троих, тоже потянулся к бутылке, попробовал, закашлялся, и все трое замерли, глядя то на бутылку, то друг на друга, то — с уже проступающим на лицах суеверным страхом — на Ивана.

— Ты… ты как это? — выдавил лысоватый. — Это как вообще?

Иван и сам стоял неподвижно, чувствуя, как по спине снова пробегает тот самый холодок, что был вчера утром на остановке — только теперь куда сильнее, куда ближе к настоящему страху. Он не знал, что сказать. Он не понимал, что произошло. Секунду назад в его руках была обычная вода из «Пятёрочки», купленная за двадцать шесть рублей, — а теперь трое незнакомых людей смотрели на него так, будто он только что сотворил что-то за пределами человеческих возможностей, и, судя по их лицам, они были правы.

— Пейте, — повторил он тихо, уже без всякой уверенности в голосе, просто потому что не нашёл других слов, — и пошли, Лёня.

Он взял Леонида за рукав и почти силой потянул его дальше по набережной. Леонид не сопротивлялся — он шёл, оглядываясь через плечо, с абсолютно белым лицом, и молчал, кажется, впервые за весь вечер, не находя ни одной шутки.

Они прошли метров сто, прежде чем Леонид наконец заговорил — тихо, каким-то не своим, севшим голосом:

— Ваня. Ваня, ты как это сделал?

— Не знаю.

— Это была вода. Ты при мне её в магазине покупал, я видел этикетку, это была обычная, блин, вода.

— Я знаю.

— И она стала водкой.

— Я знаю, Лёня.

Они остановились у парапета, глядя на тёмную воду канала, и какое-то время молчали — оба, каждый по-своему, пытаясь удержать в голове только что произошедшее так, чтобы оно не рассыпалось и не показалось галлюцинацией, общей на двоих, что само по себе было бы страннее, чем правда.

— Может, бутылка была паленая, — сказал наконец Леонид без всякой уверенности. — Ну, знаешь, контрафакт какой-нибудь, подменили на заводе, разлили водку в тару из-под воды.

— Лёня, я сам крышку не откручивал. Я протянул закрытую бутылку. Он сам её открыл при нас.

— Тогда я не знаю, — тихо сказал Леонид. — Я реально не знаю, что это было.

Иван тоже не знал. Он посмотрел на свои руки — обычные руки, чуть шершавые с тыльной стороны от многолетней привычки грызть заусенцы, — и не почувствовал в них ничего необычного. Ни тепла, ни покалывания, ни хоть какого-то знака, что именно через них полчаса назад прошло что-то, не укладывающееся в законы физики и химии.

— Никому не говори, — сказал он, помолчав.

— Да кто мне поверит, — хмыкнул Леонид, но смех вышел не тем, обычным его смехом, а каким-то нервным, отрывистым.

Они ещё погуляли, не сговариваясь повернув к метро раньше обычного, — вечер, который должен был быть самым обычным, ничем не примечательным вечером в августе, закончился рано, в тишине, с ощущением, будто мир, который они оба знали всю жизнь, только что дал тонкую, едва заметную трещину. Ни один из них тогда ещё не догадывался, что трещина эта уже не затянется, а через считаные недели превратится в разлом, который будет виден со всей страны.

ГЛАВА ПЯТАЯПопытка понять

Три дня после того вечера Иван никому ничего не рассказывал — ни Маше, ни, тем более, в канал, — и все три дня прожил с одним и тем же навязчивым чувством, будто внутри у него завёлся посторонний шум, вроде гула в проводке, который не слышен снаружи, но не даёт покоя изнутри.

На второй день он не выдержал и решил проверить.

Купил в том же магазине ту же самую воду — простую, негазированную, литровую, в прозрачной бутылке с синей этикеткой, — принёс домой, поставил на кухонный стол и сел напротив, глядя на неё так, как смотрят на прибор, от которого ждут показаний.

Стань водкой, — сказал он вслух, чувствуя себя одновременно глупо и жутко. Потом, помолчав, добавил тише: — Пожалуйста.

Ничего не произошло. Вода осталась водой — он даже открыл бутылку и понюхал, просто чтобы окончательно убедиться, — обычной, чуть отдающей пластиком водой без всякого намёка на спирт.

Он посидел ещё минут двадцать, пробуя разные варианты — просил тише, просил громче, пробовал не просить вслух, а просто представлять; один раз, чувствуя себя уже совсем нелепо, зачем-то зажмурился и досчитал до десяти, как в детской игре. Вода не поддавалась ни одному из способов.

Единственное, что случилось за весь этот домашний эксперимент, было настолько незначительным, что он не сразу это заметил: стоявший на подоконнике фикус, который он неделями забывал поливать и который уже начал сбрасывать нижние жёлтые листья, к вечеру выглядел чуть более свежим, чем утром. Иван списал это на случайность — может, просто утренний свет так падал, может, показалось, — и решил, что размышлять о фикусе было бы уже совсем перебором даже для человека, три дня назад превратившего воду в водку на глазах у троих незнакомцев.

К врачу он записался под предлогом, который отчасти был правдой: последние дни у него действительно побаливала голова, тупо и невнятно, где-то в области затылка, и он решил, что раз уж всё равно нужно с кем-то поговорить о происходящем, начать стоит с исключения самого скучного и самого вероятного объяснения — что он просто болен.

Невролог, женщина лет пятидесяти с усталыми, но внимательными глазами, приняла его в районной поликлинике неподалёку от дома. Иван рассказал про головную боль, про то, что в последнее время плохо спит, про смутную тревожность — и намеренно не рассказал ни про бутылку, ни про троих мужчин на набережной, потому что заранее знал, как это будет звучать, и не готов был это озвучивать вслух постороннему человеку в белом халате.

Она посветила фонариком ему в глаза, спросила про зрение, про давление, про то, не злоупотребляет ли он кофеином, выслушала сердце, заставила пройти несколько простых неврологических тестов — коснуться пальцем носа с закрытыми глазами, пройтись по прямой линии, — и в итоге сказала то, что он в глубине души и ожидал услышать:

— По всем показателям вы совершенно здоровы. Голова, скорее всего, от недосыпа и стресса — вы говорите, что ведёте блог с большой аудиторией, это тоже нагрузка, хоть и не физическая. Порекомендую невролога другого профиля, если симптомы не пройдут, но пока — режим сна, поменьше экрана перед сном, побольше воды.

Последнее слово — «воды» — она произнесла совершенно нейтрально, без всякого умысла, но Ивана оно почему-то задело так, будто она знала что-то, чего знать не могла.

— Спасибо, — сказал он, поднимаясь. — А… галлюцинации какие-нибудь такое обследование может выявить? Ну, если бы они были.

Врач посмотрела на него чуть внимательнее.

— У вас есть галлюцинации?

— Нет-нет, — быстро сказал он. — Просто спросил. Из общего интереса.

Она чуть улыбнулась — той профессиональной улыбкой, которая означает «я не буду настаивать, но я всё поняла» — и сказала, что если что-то будет беспокоить всерьёз, стоит обратиться уже не к неврологу, а к психотерапевту, и что в этом нет ничего постыдного, особенно для человека с таким объёмом ответственности перед аудиторией. Иван кивнул, поблагодарил ещё раз и вышел из кабинета с тем же гулом внутри, с каким пришёл, только теперь к нему добавилось лёгкое чувство стыда за то, что он вообще на что-то надеялся.

Вечером того же дня он написал Леониду — просто спросить, как тот, не передумал ли, не решил ли, что всё это было общим наваждением, вызванным жарой и усталостью. Леонид ответил коротко: «Я норм. Стараюсь не думать. Получается через раз». Больше они эту тему не поднимали ни в тот день, ни в следующие — как будто оба, не сговариваясь, решили, что если не произносить это вслух, то и держать в голове будет легче.

Маше он тоже ничего не сказал. Не потому, что не доверял, а потому, что не знал, с чего начать фразу, которая не звучала бы как розыгрыш или как начало нервного срыва. «Слушай, я тут случайно превратил воду в водку» — такое не говорят человеку, с которым встречаешься, не имея хотя бы примерного объяснения, что делать дальше.

Он лёг спать поздно, уже за полночь, вымотанный не физически, а тем особым видом усталости, которая приходит от долгого и безрезультатного вглядывания в самого себя.

Ему снова приснился плац.

Не размыто, не абстрактно — очень чётко, до деталей: пыльная утоптанная земля, ряды людей в кожаных доспехах с металлическими пластинами на груди, запах пота, кожи и чего-то ещё, горького, похожего на дым от костра. Он стоял в этом строю — и одновременно был не собой, а кем-то другим, чужим и в то же время до странности знакомым изнутри. У него на поясе висел короткий меч, рукоять была тёплой от долгого сжимания ладонью, а где-то рядом другой голос, грубый, хриплый, произносил слова команды на языке, которого Иван никогда не учил, но почему-то понимал каждое слово.

«Nunc bibite», — сказал этот голос, и Иван — или тот, кем он был во сне, — усмехнулся какой-то мрачной, совсем не своей усмешкой, и поднял флягу к губам.

Он проснулся резко, будто вынырнул, весь мокрый от пота, простыня прилипла к спине. Сердце колотилось так, что было слышно в ушах. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в тёмный потолок, туда, где днём было видно жёлтое пятно от протечки, и пытался понять, что именно ему снилось.