Роман Михайлов – Выйти из роли (страница 6)

В этот момент двери подъезда распахнулись, и из них вышли двое санитаров в синей форме, неся между собой носилки. На носилках, накрытое до подбородка серой простынёй, лежало тело — и по одной только форме плеч, по тому, как знакомо на подушке лежала голова с растрёпанными тёмными волосами, Иван понял, кто это, ещё до того, как санитары подошли ближе.

Он рванулся вперёд, расталкивая толпу локтями, не разбирая, кого толкает.

— Лёня! — крикнул он, и голос вышел чужим, сорванным, не своим. — Лёня, это же… стойте, подождите!

Один из санитаров — молодой, уставший, с тёмными кругами под глазами, будто это был далеко не первый вызов за смену, — попытался остановить его на подходе.

— Молодой человек, отойдите, пожалуйста, дайте нам…

— Это мой друг! Что с ним?!

Санитар на секунду замялся, потом сказал тише, чуть виновато, будто сам не был готов произносить это вслух так буднично, среди толпы зевак:

— Соболезную. Похоже, передозировка. Мы приехали минут через двадцать после вызова, но он уже не дышал: сердце остановилось прямо на площадке, до нашего приезда.

Дальше Иван почти не помнил себя. Он стоял перед носилками, а мир вокруг него как будто отступил на второй план, потерял звук, превратился в размытое пятно из чужих лиц, форменной одежды, жёлтого борта машины скорой помощи. Он видел только серую простыню, из-под которой торчали пряди тёмных волос Леонида — тех самых волос, которые тот вечно взлохмачивал, рассказывая очередную шутку про петли для шкафов, — и не мог заставить себя поверить, что под этой простынёй лежит уже не человек, а тело.

Кто-то из соседей — молодой парень в спортивных штанах, стоявший чуть в стороне, — уже поднял телефон и снимал происходящее, не особо стесняясь: подобные сцены давно стали в порядке вещей для тех, кто привык фиксировать любое городское происшествие в надежде на вирусный ролик. Иван этого не замечал вовсе. В ту секунду для него не существовало ни толпы, ни телефонов, ни всего остального мира — только эта простыня и абсолютная, животная невозможность принять то, что под ней.

Он шагнул к носилкам. Санитары, растерявшись от его напора, переглянулись, и старший, поняв, что парень не отступит, кивнул напарнику: они опустили носилки на асфальт, чтобы освободить руки.

— Молодой человек, нельзя, — сказал второй санитар уже строже, выпрямляясь и выставляя руку, чтобы преградить путь, но Иван, не думая, не рассуждая, движимый чем-то, что было сильнее всякой рассудительности, откинул край простыни с лица Леонида.

Лицо было бледным, почти серым, с той особой, окончательной неподвижностью, которую невозможно спутать со сном. Губы чуть приоткрыты, глаза закрыты, будто он просто задремал на середине фразы. Иван смотрел на это лицо — на лицо человека, с которым учился, который называл его «пастырем» и «преподобным», который всего три недели назад говорил, что голова становится слишком громкой, — и почувствовал, как из самой глубины груди поднимается что-то, чему он не мог подобрать названия: не молитва, не команда, а какая-то абсолютная, не терпящая возражений уверенность.

— Встань, — сказал он.

Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в наступившей вокруг тишине — а тишина наступила, потому что даже толпа, даже санитары на секунду замерли перед этой странной, немыслимой сценой, — его услышали все.

Ничего не произошло.

Секунда растянулась, будто время споткнулось само о себя. Иван сел на корточки, положив ладонь на грудь Леонида, чувствуя под пальцами ткань футболки и абсолютную, пугающую неподвижность под ней, и снова, уже громче, почти в отчаянии, повторил:

— Встань!

Тело под его ладонью вздрогнуло.

Не мелкой судорогой, не спазмом — а полноценным, глубоким движением, будто что-то невидимое рывком вернулось на место. Грудная клетка Леонида резко поднялась, он судорожно, с хриплым, режущим звуком, втянул воздух — так дышат люди, вынырнувшие из-под воды после слишком долгого погружения, — и открыл глаза.

Несколько мгновений он просто смотрел в небо над собой, часто моргая, ничего не понимая, а потом перевёл взгляд на Ивана, склонившегося над ним, и в этом взгляде смешались все возможные виды ужаса и смятения сразу.

— Ваня? — прохрипел он, и голос был тихим, надтреснутым, будто им давно не пользовались. — Что… где я?

Толпа за спиной Ивана ахнула единым, коллективным вздохом. Кто-то вскрикнул. Женщина с пакетами уронила один из них, и по асфальту покатились яблоки, никем не замеченные. Один из санитаров — тот, что помоложе, — отшатнулся на шаг назад, белый как мел, и просто повторял: «Этого не может быть, этого не может быть», а второй, старший, опустился на корточки рядом с носилками и трясущимися руками попытался нащупать пульс на запястье Леонида, будто отказываясь верить собственным глазам без дополнительного подтверждения.

— Есть пульс, — прошептал он наконец, глядя не на Леонида, а на Ивана снизу вверх с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем страхом. — У него есть пульс.

Леонид попытался сесть, закашлялся, схватился за грудь, и Иван, опомнившись, помог ему подняться, поддерживая под спину, чувствуя, как у самого дрожат руки — не от усилия, а от того, что происходило в его собственной голове, которая отказывалась соединить две вещи: минуту назад холодное, неподвижное лицо и сейчас — тёплое, дрожащее тело живого человека, вцепившегося в его рукав.

— Я умер? — тихо спросил Леонид, глядя на Ивана снизу вверх широко раскрытыми, всё ещё мутными от только что пережитого глазами. — Ваня, я что, только что умер?

Иван не мог ответить. У него не было слов — ни для Леонида, ни для толпы, ни для самого себя. Он просто кивнул, чувствуя, как по щекам, безо всякого его на то согласия, потекли слёзы — то ли от облегчения, то ли от того же самого первобытного, необъяснимого ужаса, который читался сейчас на лицах всех вокруг.

Парень в спортивных штанах так и не опустил телефон — он снял всё, от начала до конца: и простыню, и слово «встань», и вздох толпы, и трясущиеся руки санитара, нащупывающего пульс. Его звали Серёга — простой парень с четвёртого этажа, работавший вечерами в пункте выдачи заказов, — и он, разумеется, тогда ещё не подозревал, что это самое видео, снятое трясущимися от волнения руками, изменит не только его собственную скромную жизнь, но и, в определённом смысле, дальнейший ход событий в стране.

Санитары, придя в себя, всё же настояли на том, чтобы забрать Леонида в больницу — «для обследования, вы же понимаете, такое нельзя просто так оставить», — и он, всё ещё слабый, оглушённый, позволил усадить себя обратно на носилки, уже сам, своими ногами, а не в качестве тела. Уже в машине, перед тем как двери захлопнулись, он успел ещё раз поймать взгляд Ивана, стоявшего на асфальте среди притихшей, ошеломлённой толпы, и произнёс одними губами, почти беззвучно:

— Спасибо.

Скорая уехала, толпа медленно, неохотно начала расходиться, всё ещё вполголоса обсуждая увиденное, а Иван остался стоять на месте, глядя на пустой асфальт, где секунду назад лежали носилки, и на смятую, отброшенную в сторону серую простыню — единственное, что осталось от произошедшего, кроме памяти нескольких десятков случайных свидетелей и записи в телефоне парня с четвёртого этажа.

Он ещё не знал, что эта запись уже отправлена в общий домовой чат — «просто чтобы соседи знали, что тут случилось», как напишет потом Серёга в комментариях, — а из домового чата, как это обычно и бывает, ей понадобится меньше часа, чтобы оказаться сначала в одном городском паблике, потом в другом, а к вечеру — во всех новостных лентах страны сразу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.