Роман Михайлов – Выйти из роли (страница 1)
Роман Михайлов
Выйти из роли
ГЛАВА ПЕРВАЯУтро блогера
Будильник не звонил — он вибрировал, коротко и настойчиво, где-то у левого уха, потому что телефон третий год спал не на тумбочке, а прямо на подушке, рядом с головой. Иван Крестовский открыл глаза, посмотрел в потолок — на знакомое жёлтое пятно в углу, оставшееся после прошлогодней протечки, которое он всё собирался закрасить и всё не находил ни времени, ни, если честно, желания, — и только после этого взял телефон в руки.
Было без четверти семь. За окном, там, где кончался двор с шестью одинаковыми хрущёвками и начинался проспект Ветеранов, уже шумели первые автобусы.
Иван не стал открывать почту. Не стал смотреть новости. Первым делом, ещё лёжа, большим пальцем провёл по экрану до иконки Телеграма и открыл статистику канала. Так делал каждое утро — не из тщеславия, как ему казалось, а из какого-то смутного чувства ответственности, будто там, за цифрами, стояли живые люди, и надо было проверить, что с ними всё в порядке.
96 412 подписчиков.
За ночь — плюс двести с чем-то. И полторы тысячи комментариев под вчерашним постом.
Вчерашний пост был короткий. Иван перечитал его — не потому, что забыл, а по привычке, как перечитывают письмо перед тем, как его отправить, хотя оно уже отправлено:
«Вчера видел, как парень в метро уступил место бабушке, а потом ещё и до дома её проводил, хотя ему было в другую сторону. Никто это не снимал на телефон. Просто хочу, чтобы вы знали — так тоже бывает. Обнимаю всех».
Комментарии были, как всегда, смесью — кто-то писал «спасибо, что напомнил, что люди ещё не совсем пропащие», кто-то — «Ванька, ты как Далай-лама, только с Ветеранов», а один пользователь с ником pivo_i_dushevnost поинтересовался, не выдумал ли он бабушку для охвата. Иван на это никогда не обижался. Он давно понял: сто тысяч человек — это не единомышленники, это просто сто тысяч человек, а значит, там есть все — и добрые, и уставшие, и злые, и те, кому просто скучно.
На кухне он разбил яйцо о край сковородки чуть сильнее, чем нужно, и половина скорлупы плюхнулась прямо в шипящее масло.
— Да чтоб тебя, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, и полез выковыривать скорлупу вилкой.
Если бы кто-то из ста тысяч подписчиков увидел его в этот момент — не в кадре, не в тексте, а просто здесь, с сальным полотенцем через плечо, в вытянутой футболке, с трёхдневной щетиной, которую он то ли отращивал, то ли просто забывал побрить, — они бы, наверное, удивились. Не потому, что образ был фальшивым. А потому, что людям почему-то всегда хочется, чтобы человек, который пишет о добре, был добрым как-то профессионально, без пауз, без раздражения по утрам, без чертыхания над сковородкой.
Иван доедал яичницу над раковиной, чтобы не пачкать стол, и думал — не в первый раз — о том, что он вообще-то должен был стать учителем. Педагогический он закончил нормально, без троек, даже с некоторым интересом к детской психологии. Но на практике, в девятом «Б» одной из школ Кировского района, он за две недели понял то, чего ему не сказали на лекциях: что система куда быстрее ломает учителя, чем учитель — систему. Директриса требовала процент успеваемости, завуч требовала отчётность, дети требовали, чтобы их оставили в покое, а больше всего требований было к тому, чтобы Иван Крестовский, двадцатидвухлетний, никого ничему толком не научил, а просто заполнил нужные графы в электронном журнале.
Он тогда решил — может быть, наивно, зато честно, — что если он хочет делать людям добро, надо делать его напрямую, своими словами, без начальства между ним и человеком. Так появился канал.
Ещё раньше, в те же студенческие годы, по средам и субботам, он подрабатывал в маленькой столярной мастерской у метро «Ленинский проспект» — мастер Пётр Петрович, которого все называли просто Петровичем, брал студентов дешёво и заставлял их часами шкурить одну и ту же табуретку. «Не торопи дерево», — говорил Петрович, если видел, что Иван спешит. — «Дерево не терпит спешки. Оно терпит только руки».
— Надо бы съездить, — пробормотал Иван себе под нос, ополаскивая тарелку, — дерева в руках подержать.
Он давно не был у Петровича. Года три, наверное.
Пока чайник грелся, в телефоне вспыхнуло сообщение от Маши:
«О, святой отец Иоанн проснулся. Как спалось, преподобный?»
Иван усмехнулся и ответил:
«Хреново. Приснилось, что я центурион и меня разжаловали за нарушение субординации».
«Многообещающе. Расскажешь на исповеди».
«У тебя своя паства, между прочим, — целых три десятка учеников третьего класса, между прочим, тоже власть».
«Моя паства сегодня рисует египетские пирамиды гуашью, так что помолись за мой линолеум».
Маша работала учительницей начальных классов — в той самой школьной системе, из которой Иван когда-то сбежал, только у неё, кажется, получалось лучше, чем получилось бы у него: она умела не принимать всё так близко к сердцу. Они были вместе почти три года, и с самого начала между ними установился этот тон — тёплый, чуть насмешливый, без пафоса, — которым, кажется, только и можно было выдержать то, что Иван всё больше становился общественной фигурой, а не просто парнем по имени Ваня.
Из дома он вышел в начале девятого — путь до кофейни на углу занимал минут семь, мимо детской площадки с облупленной горкой, мимо ларька с шавермой, который открывался неприлично рано, мимо дворничихи тёти Гали, которая мела один и тот же кусок асфальта уже, кажется, вечность.
— Доброе утро, Иван Сергеич, — сказала тётя Галя, не отрываясь от метлы.
— Доброе, Галина Петровна.
Он один во всём дворе называл её по имени-отчеству, и ей это, кажется, нравилось.
На остановке через дорогу, там, где сходились три маршрута автобусов, стоял человек. Немолодой, лет пятидесяти, в простой серой куртке, без сумки, без телефона в руках — просто стоял и смотрел куда-то вдоль улицы, как смотрят все, кто ждёт транспорт.
И Иван вдруг остановился.
Не потому, что человек сделал что-то странное. А потому, что на долю секунды — меньше, чем требуется, чтобы моргнуть, — у него внутри что-то узналось. Не лицо. Не одежда. Что-то за лицом и одеждой, какое-то ощущение, будто он уже видел этого человека — не на этой остановке, не в этом городе, даже не в этой… он не мог подобрать слово. Не в этой жизни, — мелькнуло у него, и он сам удивился, зачем в голову пришла именно такая формулировка.
По спине прошёл холодок, короткий и совершенно физический, как будто кто-то на секунду приоткрыл дверь в квартиру, где гуляет сквозняк.
Человек на остановке вдруг повернул голову, посмотрел прямо на Ивана — коротко, без всякого выражения, — и слегка кивнул. Так кивают случайному соседу по лестничной клетке: не здороваются, а просто отмечают, что заметили друг друга.
Подошёл автобус. Человек сел в него и уехал.
Иван постоял ещё секунду, потом тряхнул головой.
— Не выспался, — сказал он вслух, теперь уже сам себе, и пошёл дальше, к кофейне, чувствуя, как холодок в груди медленно, но не до конца, растворяется.
В кофейне — маленькой, на три столика, с кофемашиной, которая гудела так, будто вот-вот взлетит, — Иван взял американо и сел у окна отвечать на сообщения. Это тоже было частью утреннего ритуала: полчаса, иногда час, прежде чем начинался остальной день, он читал то, что писали ему подписчики в директ.
Сообщений было много, и они были очень разными.
Девушка, подписанная просто как «К.», писала, что вчерашний пост про бабушку в метро — глупо, наверное, но именно вчера вечером она думала о том, что, может быть, не стоит продолжать жить, а потом прочитала его канал и передумала, хотя бы на сегодня. Иван прочитал это дважды, отставил кофе и написал ей подробный, тёплый ответ — без шаблонных фраз, стараясь, чтобы каждое слово было настоящим, — и в конце дал номер бесплатной горячей линии психологической помощи, потому что знал: он не специалист, и обманывать себя на этот счёт не стоит.
Следом писал мужчина лет сорока, требовал «скинуть на карту хотя бы пятьсот рублей, раз ты такой добрый», и когда Иван вежливо объяснил, что канал не занимается сбором денег для частных лиц, мужчина обиделся и написал, что «весь ты фальшивка, как и все эти ваши блогеры».
Потом писал менеджер по рекламе — предлагал десять тысяч рублей за один пост про энергетический напиток. Иван отказал, как отказывал всегда: не потому, что был против денег вообще, а потому, что чувствовал — если начать, граница начнёт двигаться, и рано или поздно окажется, что он рекламирует уже не энергетик, а что-нибудь такое, за что потом будет стыдно.
Он допил кофе, когда телефон зазвонил — не сообщение, а именно звонок, что случалось редко и почти всегда означало Леонида.
— Але, святой, — раздался в трубке знакомый, немного хрипловатый голос.
— Привет. Не называй меня так, пожалуйста.
— Как хочешь, преподобный. Слушай, погнали сегодня вечером погуляем? Погода шепчет, плюс двадцать, ни облачка.
— Рад бы, но сегодня не выйдет. Я обещал заглянуть на слёт блогеров, уже третье приглашение подряд, неудобно снова отказывать. Давай завтра?
— Слёт блогеров, — протянул Леонид таким тоном, каким говорят «налоговая». — Ладно, потерплю. Завтра так завтра. В семь у метро «Проспект Ветеранов»? Поедем в центр, погуляем по Грибоедова. Я даже трезвый буду, обещаю.