Роман Михайлов – Точка контакта (страница 3)

За окном с тихим шипением взлетела первая новогодняя ракета. Потом вторая. Небо над Москвой начало расцветать огнями.

- Катя. Татьяна Аркадьевна, - сказал отец тихо, и в голосе его не было больше ни вины, ни сомнения - одна спокойная твёрдость. - Я понимаю ваш страх. Я сам боюсь, поверьте. Но я там не первый год. Я знаю эту станцию как свои пять пальцев. И я не прощу себе, если так и буду всю жизнь улетать от сына, вместо того чтобы хоть раз взять его с собой и показать… показать ему то, ради чего живу. Он же наш. Он всё это понимает лучше иных взрослых. Пусть увидит своими глазами.

Мама долго молчала. Потом подошла к Роме, взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза - своим особым, врачебным и материнским разом взглядом, от которого ничего не утаишь.

- Ты ведь без этого теперь не сможешь, да? - сказала она тихо. - Я же вижу. Ты уже там, весь, до последней косточки.

Рома только кивнул, боясь спугнуть.

Екатерина Александровна вздохнула - глубоко, как перед прыжком в холодную воду, - и повернулась к мужу.

- Если хоть один волос с его головы, Артём … - начала она, и не договорила, и это было страшнее любой угрозы. А потом вдруг разом обмякла, обняла сына и прошептала ему в макушку: - Лети. Только возвращайся. Оба возвращайтесь.

Бабушка посмотрела на дочь, на зятя, на внука с его горящими, упрямыми глазами - и поняла, должно быть, что осталась в меньшинстве, а спорить со всей семьёй разом бесполезно, как бесполезно спорить с ветром.

- Шею себе свернёте, - сказала она наконец слабым голосом и махнула рукой. - Все вы. Только чай горячий сначала допейте, путешественники.

И тут грянули куранты.

Двенадцать ударов, гулких и торжественных, поплыли над притихшей комнатой, над ворчащей бабушкой, над мамой, что украдкой смахнула слезу, над отцом и сыном, которые стояли, обнявшись, и смотрели в окно, где над Москвой, над Землёй, над стыком двух веков распускались, как огромные светящиеся цветы, новогодние огни.

Начинался две тысячи сотый год.

И где-то невообразимо далеко, за шестьюстами миллионами километров чёрной пустоты, в вечной тьме под многокилометровым льдом, в тёплом солёном океане спутника по имени Европа, что-то медленно поднималось из глубины к свету. Что-то, чего ещё не видел ни один человек.

Но Рома пока об этом не знал. Рома просто стоял, прижавшись к отцу, и впервые в жизни не считал дни до его отъезда.

Потому что на этот раз - он улетал вместе с ним.

Глава вторая. Пять месяцев ожидания

Если бы кто-то спросил Рому, что такое время, он бы не стал, как учитель физики, рассказывать про относительность и про то, что для разных наблюдателей секунды текут по-разному. Он бы просто сказал: смотря чего ждёшь.

Время от Нового года до конца учебной четверти тянулось как нагретая на солнце смола. Время от каникул до следующих каникул обычно пролетало со свистом. А вот время от двенадцатого удара курантов, когда отец сказал «полетели со мной, Ром», до первого июня, когда им предстояло наконец отправиться к Юпитеру, - это время вело себя как-то совсем по-особенному. Оно тянулось медленно, мучительно медленно - и одновременно почему-то стремительно таяло, как лёд в кулаке: вроде только что было пять месяцев в запасе, а оглянулся - остался месяц, потом две недели, потом семь дней.

Рома прозвал эти пять месяцев «большой подготовкой» и с первого же января взялся за дело так, как не брался ни за одну школьную четверть.

Началось с книг - точнее, с того, что Рома называл книгами, хотя бабушка ворчала, что это «не книги, а одно недоразумение»: объёмные обучающие модули, которые разворачивались прямо в воздухе над столом и позволяли не просто читать про Европу, а ходить вокруг неё, увеличивать, заглядывать внутрь. Школьную астрономию Рома знал назубок уже давно - трещины, состав льда, приливный разогрев он мог пересказать хоть среди ночи, разбуди его. Теперь он шёл дальше: выпросил у мамы доступ к настоящему университетскому курсу астробиологии, а потом, осмелев, и к закрытой научной библиотеке - той, что для специалистов, со свежими статьями, спорами между лабораториями и вопросами, на которые пока ни у кого не было ответа.

Эти пять месяцев у отца, к счастью, выдались на удивление свободные от перелётов: между вахтами его пригласили читать спецкурс по астробиологии в большом международном научном институте - туда съезжались студенты и стажёры со всего света, готовившиеся когда-нибудь сами полететь к дальним лунам. Каждое утро отец уезжал читать лекции и сидеть на семинарах, а Рома то и дело отпрашивался у мамы или у бабушки после уроков и ехал к нему - не столько слушать студенческие занятия, сколько ловить отца в перерывах, в институтской столовой или прямо в опустевшей аудитории, и забрасывать вопросами, до которых не докопался сам.

- Пап, - спросил он однажды, устроившись на краю преподавательского стола, пока отец взмахом ладони сворачивал повисшую в воздухе голограмму с формулами - экран сложился, мигнул и растаял, - а правда, что вы до сих пор толком не знаете, что там, на самом дне? Я читал три статьи про последние погружения - и в каждой свои цифры, спорят чуть ли не до драки.

- Чистая правда, - отец отпустил погасшую проекцию и сел рядом, явно довольный, что разговор не про школьную программу. - Понимаешь, поверхность мы излазили вдоль и поперёк, тут и спорить давно не о чем - карты, составы, возраст льда, всё разложено по полочкам. С дном сложнее. Рачков и червей у источников нашли ещё мои предшественники, лет за десять до меня, но нашли на самых верхних, самых доступных участках дна, там, где океан не такой страшный, давление терпимое и беспилотным дронам туда добраться по силам. А вот что там, ниже, - настоящая тайна. Каждый год техника совершенствуется, дроны и батискафы ныряют чуть глубже прежнего, на километр-другой, и каждый раз с новой глубины приходят новые, ещё более странные данные. Год за годом мы как будто спускаемся по лестнице, ступенька за ступенькой, и конца этой лестницы пока не видно.

- А в новой статье писали, что данные с последних дронов вообще не складываются ни в одну из старых моделей, какие-то всплески, которые никто не может объяснить. Это правда, или просто шум в приборах?

Отец помедлил с ответом, чуть дольше, чем обычно, но рассмеялся, не снисходительно, а тем особым смехом, каким смеются, когда понимают, что ученик вот-вот их перегонит.

- Тоже читал, значит. Да, всплески есть, фиксируются не первый месяц, и чем глубже забираются наши аппараты, тем их больше. Половина коллег говорит - шум, погрешность аппаратуры, ничего интересного. Другая половина не спит ночами, пытаясь понять, что это. Я пока воздерживаюсь - слишком мало данных. А вот этим летом данных должно прибавиться сразу и сильно: тем же рейсом, которым полетим мы с тобой, на станцию везут новую партию дронов и батискафов - куда более глубоководных, рассчитанных на давление, какое прежняя техника просто не вынесла бы. Если повезёт, мы первыми в истории спустимся туда, куда раньше не доходил вообще никто. Так что, может, и узнаем этим летом - вместе с тобой.

Рома записывал. У него завелась отдельная тетрадь - да-да, бумажная, как и положено, куда он заносил не азы, а именно нерешённое, спорное, непонятное даже взрослым: то, что предстояло распутывать уже там, подо льдом. К концу января тетрадь была исписана наполовину мелким, торопливым почерком, испещрена стрелочками, схемами и жирно подчёркнутыми вопросительными знаками.

Но одно дело - знать про Европу всё из учебников, и совсем другое - оказаться готовым туда полететь по-настоящему. И тут начиналось то, что Рома про себя называл «скучной частью», хотя на деле скучно ему не было ни секунды.

Сперва - медкомиссия. Целый день в большой светлой клинике, куда Рому привезла мама, и привезла не как врач, везущий пациента, а как мама, которая весь день держала себя в руках, чтобы не показать, до чего ей тревожно. Рому просвечивали, обследовали, заставляли дышать в трубочки и приседать под разными приборами; молодой улыбчивый врач с весёлыми глазами объяснил, что ищут самое важное, как организм переносит длительные перегрузки и долгое пребывание в искусственной гравитации, и нет ли в крови ничего такого, что радиация могла бы разбудить не в лучшую сторону.

- У вас отличное сердце, молодой человек, - сказал врач под конец, разглядывая объёмную картинку, висящую в воздухе. - И лёгкие как у спортсмена. Космос вас примет.

Рома чуть не запрыгал на месте, но вовремя вспомнил, что ему тринадцать с половиной, а не семь, и сдержался, почти.

А вот мама не сдержалась. Когда они вышли из клиники, она вдруг остановилась посреди улицы, обняла сына и прижала к себе так крепко, что у Ромы хрустнули рёбра.

- Мам, - пробормотал он, - все же хорошо. Сердце отличное.

- Знаю, - сказала Екатерина Александровна, и голос у неё был странный, будто она одновременно улыбалась и боролась со слезами. - Знаю, лучше всех знаю, я ж сама врач. Просто, понимаешь… - Она помолчала, подбирая слова. - Я каждый день в больнице вижу, как хрупко устроен человек. Самое крепкое сердце на свете не защитит тебя от всего. А ты летишь туда, куда я не могу долететь за тобой, если что-то случится. Туда даже скорая не долетит, Рома. Понимаешь?