Роман Михайлов – Точка контакта (страница 2)

Отец помолчал, гоняя вилкой по тарелке кусок бабушкиного пирога.

- И да, и нет, - сказал он наконец. - Жизнь там есть, это давно не новость. У донных источников, где тепло, целые оазисы: всякая мелочь - крохотные членистоногие вроде наших рачков, примитивные черви, ползучая придонная живность. Их открыли ещё мои предшественники, я лишь описываю новые виды да слежу, как они живут. - Он усмехнулся. - Знаешь, как теперь говорят? «Фёдоров считает европейских червяков». Обидно даже.

- Но это же здорово! - возмутился за отца Рома. - Целый живой океан на другой планете!

- Здорово, - согласился отец. - Только, во-первых, Европа не планета, а спутник, не путай. А во-вторых… видишь ли, сынок, мы уже не первый год знаем, что мы во Вселенной не одни. Ещё до Европы простейшие микроорганизмы нашли на Венере - в облаках над полярными областями, единственное место, где у этого пекла терпимая температура. Микробы в венерианских тучах, рачки в европейском океане - жизнь, оказывается, цепляется за любую щель, где есть тепло и вода. Это уже доказано, к этому привыкли. - Он подался вперёд, и глаза у него загорелись. - А мне мало.

- Мало? - удивилась бабушка. - Тебе мало, что ты бога за бороду поймал?

- Мне кажется, там есть кто-то сложнее, - тихо сказал отец, и глаза у него стали такие, каких Рома почти не помнил, - горящие, молодые. - Понимаешь, мать, океан огромный. Глубже земного. Тёмный, тёплый, древний - он там плещется миллиарды лет, в полном мраке, под ледяной крышей. У жизни было сколько угодно времени. Я нутром чую: там, в глубине, есть что-то ещё. Что-то, что мы пока не разглядели, потому что смотрим не туда и не так. Но я разгляжу. Дайте срок.

- А как же они там живут, без солнца-то? - спросил Рома, хотя прекрасно знал ответ. Ему просто хотелось, чтобы отец рассказывал ещё и ещё.

- А им солнце и не нужно, - оживился отец, и было видно, как он соскучился по тому, чтобы говорить о своём деле с тем, кому это и вправду интересно. - Вот в чём чудо, сынок. У нас на Земле почти всё живое держится на свете: трава ловит солнце, травой кормится зверь, зверем - другой зверь. Убери солнце - и всё погаснет. А там, на дне Европы, солнца никогда не было и не будет. Зато есть горячие источники - трещины в каменном дне, откуда бьёт прогретая, насыщенная минералами вода. Целые подводные печи. И вокруг них кишит жизнь, которая ест не свет, а тепло и химию недр. Оазисы во тьме. У нас на Земле такие тоже есть, на дне океанов, - «чёрные курильщики», слыхал? Так вот, вся Европа - это, может быть, один сплошной чёрный курильщик размером с целый мир.

- И там темно? Совсем-совсем? - Рома знал, что темно. Но ему нравилось представлять.

- Чернее не бывает, - кивнул отец. - Ни лучика. Хотя не то чтобы там совсем без огней: мы уже не первый год ловим там сотни видов светящейся мелочи - рачки, черви, всякая мелкота, у которой в темноте свой собственный маленький фонарик вместо солнца. Дело обычное, у нас на Земле, на такой же глубине, то же самое. Но знаешь, что я думаю? - Он понизил голос, будто делился великой тайной. - Если там, в этой тьме, кто-то всё-таки доплыл умом до того, чтобы замечать друг друга, договариваться, - тот свет, которым остальные просто светятся не думая, он возьмёт и превратит в слова. Вот бы и там так. Вот бы спуститься - а навстречу из мрака выплывает не просто огонёк, какой я хоть сейчас тебе на видео покажу, а самое настоящее слово.

Бабушка фыркнула:

- Начитался ты, Артёмка, сказок в детстве. Тебе бы не в учёные, а в сочинители.

- Одно другому не мешает, мать, - рассмеялся отец. - Хороший учёный наполовину сочинитель. Сначала вообрази невозможное, потом иди и проверь. Так все великие открытия и делались.

Рома слушал, боясь моргнуть, и где-то глубоко внутри у него уже зрело, разгоралось то, чего он сам ещё не сознавал, - будущее всей его жизни. Огонёк во тьме. Слово, выплывающее навстречу.

- Свернёшь ты себе шею со своими глубинами, - буркнула бабушка и пошла за чаем.

А Рома смотрел на отца и думал, что вот за это, наверное, его и любит больше всего: за то, что отец, взрослый, серьёзный человек, до сих пор верит в невозможное - и не стесняется этого.

Гром грянул на самый Новый год.

Они сидели вчетвером перед большим экраном, наклеенным на стену, по которому шла традиционная новогодняя трансляция - с курантами, с видами праздничных городов Земли, Луны и марсианских куполов. До полуночи оставалось меньше часа. Бабушка дремала в кресле. Отец возился со своим рабочим планшетом - даже в праздник он то и дело проверял сводки со станции, ничего не мог с собой поделать.

И вдруг он замер. Нахмурился. Перечитал что-то на экране. Потом тихо, очень странным голосом, позвал:

- Рома. Иди-ка сюда.

Рома подошёл. Отец смотрел на него снизу вверх, и на лице у него было написано такое, что у мальчика ёкнуло сердце: смесь растерянности, вины и чего-то ещё, чему Рома пока не знал названия.

- Тут вот какая штука, - медленно сказал отец. - Пришёл график на следующий год. И вахта на этот раз особенная - короткая. Всего три месяца, с первого июня по конец августа.

- Короткая? Почему? - не понял Рома.

- Точно не знаю, но скорее всего, потому что планеты удачно встают, - отец оживился, как всегда, когда речь заходила о небесной механике. - Летом Земля и Юпитер окажутся по одну сторону от Солнца, почти в одну линию, - это называется противостояние. Дорога между ними укорачивается чуть не вдвое. В такие окна иногда гоняют короткие смены: туда-сюда успеваешь, пока окно открыто. Осенью планеты разойдутся, путь растянется - и следующая вахта будет уже длинная, как обычно. А эта - летняя, быстрая.

- Лето, - повторил Рома. И тут же похолодел, поняв. - Это же… это мои каникулы. Все. С первого июня по тридцать первое августа.

- Это твои каникулы, - кивнул отец. - Все три месяца, день в день. И первого сентября ты - за парту, как штык. Ничего не пропустишь.

Вот оно. Опять. Рома уже знал этот разговор наизусть, они проходили его каждый год, только с разными временами года. «Прости, сынок, работа. Прости, сынок, далеко. Прости, сынок, в следующий раз». Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы сказать, как всегда, бодрое и взрослое «да я понимаю, пап, всё нормально», за которым прятал каждый раз одно и то же тоскливое детское «не уезжай».

Но отец вдруг сделал то, чего не делал никогда. Он взял Рому за плечи, развернул к себе и посмотрел прямо в глаза - серьёзно, без всякой взрослой снисходительности, как смотрят на равного.

- Я подумал, - сказал Артём Михайлович, - что, может, хватит уже мне летать одному. Раз вахта выпала на твои каникулы… - Он перевёл дыхание, словно сам не верил тому, что собирался сказать. - Полетели со мной, Ром. На Европу.

В комнате стало очень тихо. Только куранты на экране отсчитывали последние минуты старого века.

Рома стоял и молчал. Внутри у него всё обрушилось и тут же взлетело - так бывает, когда лифт слишком резко трогается вниз, а потом вверх. Ему показалось, что он ослышался. Что это новогодняя шутка, и сейчас отец рассмеётся и скажет «да куда тебе, мал ещё».

- На… Европу? - выдавил он наконец шёпотом. - По-настоящему? Туда?

- По-настоящему. Туда. - Отец улыбался, но в глазах у него была тревога - он явно ждал, что сейчас вмешаются мама и бабушка, и вмешаются громко. - Понимаешь, я ведь сколько лет об этом думал - и всё не решался: вахты длинные, по полгода, по школе ты бы целый класс пропустил, какая уж тут поездка. А тут - короткая, летняя, аккурат в твои каникулы. Будто специально для нас с тобой окно открыли. Грех не воспользоваться. Тебе будет тринадцать с половиной, медкомиссию пройдёшь, подготовку - тоже, времени навалом. Детей на станцию пускают, если с родителем и если здоров - там, на «Гляциосе», народ со всего света, и семьи бывают, не первый случай.

- Что?! - Бабушка, дремавшая в кресле, проснулась мгновенно, будто и не спала. - Куда пустят? Кого пустят? Артём, ты в своём уме? Ребёнка - к чёрту на рога, за шестьсот миллионов вёрст?!

- Мама, погоди, - Екатерина Александровна подняла руку, и голос её был тих, но в нём звякнул металл, какой бывает у врачей и у матерей. - Артём. Ты понимаешь, о чём говоришь? Это не на дачу свозить. Это три месяца. Радиация, давление, твои батискафы, до ближайшей больницы - недели лёту. Я врач, я знаю, чем это пахнет.

- Знаю, Катя, - отец не отвёл взгляда. - Поэтому и не решался все эти годы. Но станция надёжнее любого города на Земле - там по-другому нельзя, там за каждую жизнь держатся обеими руками. Со всего мира лучшие люди, лучшая медицина. А риск… риск есть и здесь, когда он через дорогу в школу идёт.

- И слышать не желаю! - снова вступила бабушка. - Там холод, там твои железные гробы, в которых вы тонете! Я тебя одного-то каждый раз как на войну провожаю, а тут - дитя!

- Бабушка! Мама! - Рома наконец обрёл голос, и голос этот зазвенел так, что обе разом осеклись. - Миленькие, пожалуйста!

Он сам не заметил, как оказался посреди комнаты - между отцом в кресле, привставшей бабушкой и мамой, застывшей с прижатой к груди рукой. И столько всего сразу было в его лице - мольбы, восторга, ужаса, что вот сейчас, сию секунду, мечта всей его жизни может сбыться или лопнуть, - что обе женщины запнулись.