Роман Михайлов – Точка контакта (страница 4)

Рома кивнул, вдруг посерьёзнев. До этой минуты Европа была для него картой, цифрами, тайной подо льдом. А тут, на полной людей московской улице, она вдруг стала чем-то ещё - местом, куда мама не сможет дотянуться рукой, если ему станет плохо.

- Я буду осторожным, - сказал он. - Честное слово.

- Знаю, что будешь стараться, - вздохнула мама. - Только в тринадцать лет ещё не очень понимаешь, что значит «осторожным» там, где сама земля под ногами - чужая.

После медкомиссии началась настоящая подготовка - та, ради которой стоило вставать по утрам затемно.

Дважды в неделю Рома ездил в Центр подготовки - невзрачное с виду здание на окраине Москвы, которое внутри оказалось похоже на огромный механический конструктор. Там был зал с настоящей центрифугой: длинная рука, на конце которой крепилась кабина, и эта рука раскручивалась всё быстрее и быстрее, вжимая человека в кресло. Технологии этой было больше века - придумали её ещё в позапрошлом, двадцатом столетии, когда людей только-только начинали готовить к первым орбитальным полётам, - но за сто с лишним лет никто так и не изобрёл ничего надёжнее: тело по-прежнему училось терпеть перегрузку точно так же, как училось это делать тело самого первого космонавта. Старо - не значит плохо, любил повторять отец. Инструктор - крепкая, коротко стриженная женщина по имени Альбина Витальевна, прошедшая когда-то больше двух десятков вахт на Марсе и Луне, - гоняла Рому по нарастающей.

- Не бойся перегрузки, бойся паники, - повторяла она, как мантру. - Тело перегрузку выдержит. А вот голова, если запаникует, наделает глупостей. Дыши. Считай вдохи. Смотри в одну точку.

Первые разы у Ромы темнело в глазах и сжимало грудь так, что хотелось закричать «стоп». Но к началу марта он уже спокойно переносил перегрузки разгона - те самые, что ждали его на корабле по пути к Юпитеру, - и даже начал находить в этом странное мальчишеское удовольствие: вот тело вжимается в кресло, а ты, вопреки всему, дышишь ровно и считаешь про себя «раз, два, три», и центрифуга, рычащая и грозная, тебе уже не страшна, а почти что подвластна.

Но самым потрясающим - без всяких сомнений - оказалась невесомость. Настоящая.

Рома, по правде говоря, в космосе бывал и раньше - дважды летал с родителями на Луну, в прошлые папины отпуска, и оба раза прыгал там в одну шестую земного веса, как кузнечик, восторженно визжа. Была, конечно, невесомость и в те разы - корабль и до Луны шёл на тяге с постоянным ускорением, разгон, торможение, и в краткий миг разворота тяжесть на секунды пропадала. Но длилось это всякий раз не дольше пары минут, да ещё пристёгнутого в кресле, между мамой и папой, среди общего «ой, смотри, смотри!» - толком прочувствовать ничего не успевалось, только ёкало в животе, и всё. Настоящей же, обстоятельной, прожитой от и до невесомости - той самой, что ждала его на неделю пути к Юпитеру в час разворота корабля, он не испытывал ни разу.

А устроилось все на удивление просто - впрочем, чему тут удивляться: в наше время свозить подростка в космос ради нескольких часов тренировки не сложнее, чем свозить в бассейн. В конце концов, школьные классы возили на Луну экскурсиями не реже, чем когда-то возили на Чёрное море, - почему бы не отправить будущего покорителя Юпитера на орбиту, благо до неё рукой подать. Рому с группой таких же ребят, готовившихся к дальним вахтам с родителями, посадили в кабину орбитального лифта прямо на окраине Москвы - того самого лифта, что вознёс человечество к звёздам без единой ракеты, и того самого, который сорок лет назад своими руками строил родной Ромин дедушка по отцовской линии, инженер Михаил Фёдорович. Об этом Рома, забравшись в кабину, не преминул с гордостью напомнить соседям.

Подъём занял меньше часа - тихий, плавный, без всякого грохота стартующих ракет, только тяжесть в теле понемногу слабела. Зато на самой верхней станции, куда в конце концов прибыла кабина, Рому со всей группой сразу же перевели на борт небольшого орбитального челнока - а тот уже не висел на тросе, а летел сам по себе, по кругу, в свободном падении вокруг планеты. И вот тогда, отстегнув ремни в учебном модуле челнока, Рома впервые в жизни оттолкнулся от стены и поплыл.

Это было не похоже ни на что. Ни на прыжки по Луне, ни на папины рассказы, ни на видео, которые он пересматривал десятки раз. Тело вдруг переставало быть тяжёлым, переставало вообще что-либо весить, и весь мир становился странно правильным: верха и низа не существовало, существовало только направление, в котором ты решил плыть. В большом круглом иллюминаторе модуля висела Земля, целиком, вся, синяя с белыми разводами облаков, и Рома, зависнув посреди воздуха, смотрел на неё, и в груди у него что-то переворачивалось - медленно, торжественно, как сама планета за стеклом.

- Вот теперь, - сказала инструктор станции, наблюдавшая за ним с лёгкой улыбкой, - у тебя будет с чем сравнивать, когда дойдёт до настоящего разворота. Большинство пугается в первый раз. А ты, я гляжу, сразу освоился.

Рома только засмеялся в ответ и сделал ещё один плавный кувырок - просто потому, что мог.

Дома же тем временем шла своя, тихая подготовка - без центрифуг и орбитальных вылетов, зато с куда большим количеством переживаний.

Бабушка, поначалу решительно настроенная против всей этой затеи, постепенно сдавала позиции - но сдавала по-своему, упрямо и ворчливо. Она вдруг взялась штудировать всё, что только можно найти про устройство станции «Гляциос», и теперь за ужином засыпала отца вопросами не хуже Ромы - только спрашивала не про радиацию линий, а про то, сколько врачей на станции, что будет, если кончится еда, и правда ли, что «эти ваши батискафы» хоть раз да тонули.

- Татьяна Аркадьевна, ну какие батискафы тонули, - урезонивал её отец. - Они не подводные лодки, они спускаются под лёд на тросе и с полным резервированием систем…

- Ты мне не заговаривай зубы, Артём, - отрезала бабушка. - Я уже два месяца это всё читаю. Знаю, что такое резервирование. Хочу знать - кто и как часто проверяет эти ваши тросы.

Отец, надо отдать ему должное, не отмахивался: подробно, терпеливо, иногда смеясь, иногда сам не на шутку напрягаясь под перекрёстным допросом, объяснял всё снова и снова. И постепенно, слово за словом, страх бабушки не исчез - настоящий страх никогда не исчезает совсем, - но стал другим: из слепого, того, что кричит «нет, ни за что», он превратился в зрячий, тот, что знает опасность по имени и потому уже не так оглушает.

Волновались, впрочем, не только в Москве. Из Петербурга, из загородного дома с яблоневым садом, каждую неделю звонили бабушка Юля и дедушка Миша - родители отца. Звонок обычно начинался одинаково: сперва в кадре возникала встрёпанная мордочка Дони, которая, едва заслышав знакомые голоса из динамика, вспрыгивала на стол и принималась облаивать экран с таким азартом, будто собиралась лично разобраться с угрозой; потом из-за собачьего гвалта выныривали смеющиеся бабушка с дедушкой и долго утихомиривали свою чихуахуа, прежде чем начать разговор всерьёз.

Бабушка Юля, отдавшая судам и безнадёжным делам не один десяток лет, расспрашивала с адвокатской дотошностью - какие у станции допуски, кто несёт ответственность за безопасность детей на борту, есть ли страховка. А дедушка Миша, всю жизнь простоявший у чертежей орбитального лифта, неизменно сворачивал разговор на технику и, в отличие от московской бабушки, тревожился как-то спокойнее, по-инженерному: расспрашивал не «а вдруг что случится», а «какая там у вас система резервного жизнеобеспечения и сколько у неё степеней защиты» - и, получив исчерпывающий ответ, удовлетворённо кивал, будто сам только что подписал станцию в эксплуатацию.

- Я ведь лифт свой тоже без единой аварии тридцать лет держал, - говорил он Роме под конец почти каждого звонка. - Не потому что повезло. Потому что каждый болт я знал в лицо. Ты там, Рома, тоже всё знай в лицо, что вокруг тебя стоит и работает. Тогда и бояться нечего.

- Дедушка у нас фаталист от инженерии, - фыркала бабушка Юля. - А я по старой привычке всё равно подстрахуюсь сразу с трёх сторон. Профессиональная деформация - что поделать.

Рома эти звонки очень любил - особенно ту минуту, когда Доня, не выдержав долгого молчания людей, снова влезала мордой в камеру и преданно сопела прямо в объектив.

А мама… мама готовилась по-своему - тише всех, незаметнее всех, и оттого, может быть, труднее всех. Рома однажды ночью, встав попить воды, увидел свет в её комнате и осторожно заглянул. Екатерина Александровна сидела за столом, обложившись медицинскими справочниками - настоящими, бумажными, древними, доставшимися ей, кажется, ещё от собственной бабушки, - и выписывала что-то в блокнот убористым врачебным почерком.

- Мам? Ты чего не спишь?

Она вздрогнула, обернулась, и Рома увидел на столе список - длинный список симптомов, лекарств, доз, написанный для кого-то, кто, очевидно, не она сама.

- Аптечку тебе собираю, - сказала мама просто, не пытаясь спрятать листок. - На станции, конечно, своя медицина, хорошая медицина, лучше нашей городской, наверное. Но мне так спокойнее. Хочу, чтобы у тебя в рюкзаке было то, что я сама проверила и сама подписала.