Роман Михайлов – Точка контакта (страница 1)
Роман Михайлов
Точка контакта
Глава первая. Обещание под Новый год
Если бы Рому Фёдорова спросили, чего он хочет на Новый год больше всего на свете, он бы не задумался ни на секунду. Не нового нейробраслета, хотя старый давно тормозил и показывал прошлогодние карты звёздного неба. Не поездку на лунный курорт, куда собирался улететь на новогодние каникулы весь его класс. И уж точно не хорошие оценки по биоинженерии, которые упорно требовала от него классная руководительница.
Рома хотел увидеть отца.
Это, если разобраться, было желание не из простых. Потому что отец Ромы, Артём Михайлович Фёдоров, находился в этот момент примерно в шестистах миллионах километров от московской кухни, где его сын сидел и грыз карандаш над домашним заданием. Шестьсот миллионов километров - это, на минуточку, расстояние от Земли до Юпитера, и преодолеть его не помогал ни один, даже самый дорогой, новогодний подарок.
Карандаш, кстати, был самый настоящий, деревянный - Рома любил старые вещи. Весь класс давно писал прямо в воздухе, водя пальцем по светящимся строчкам, а Рома таскал в рюкзаке бумажную тетрадь и грифельный карандаш и терпел насмешки. «Фёдоров, ты из какого века выпал?» - хохотал Дима Кравцов, первый задира и первый бездельник. Рома не обижался. Ему нравилось, что карандаш не нужно заряжать, что он пахнет деревом и что им можно чертить схемы прямо на полях - кривые орбиты, разрезы ледяной коры, стрелочки течений. Учителя ворчали, но терпели: по астрономии и биологии у Ромы всё равно не было равных во всей школе, а по всей Москве он входил в десятку лучших.
Просто он знал то, чего не знали и не хотели знать другие. Он знал, как выглядит край Солнечной системы. Ему рассказывал отец.
Отец был биологом. Не из тех, что разводят в пробирках светящиеся помидоры или выводят котов без аллергенов, - таких в две тысячи девяносто девятом году было пруд пруди. Артём Фёдоров занимался работой куда более странной и, как считал Рома, в тысячу раз более интересной: он изучал жизнь, которая зародилась не на Земле. Чужую жизнь. Подо льдом.
У Юпитера есть спутник по имени Европа. С виду - гладкий ледяной шар, исчерченный рыжими трещинами, холодный, как сердце двоечника перед контрольной: минус сто шестьдесят градусов на поверхности. Но подо льдом, на глубине в десятки километров, плещется океан. Настоящий, жидкий, солёный океан - воды в нём вдвое больше, чем во всех морях Земли, вместе взятых. Лёд не даёт ему замёрзнуть, а тепло идёт изнутри: огромный Юпитер своей чудовищной тяжестью мнёт и тискает маленькую Европу, и от этого вечного сжатия её недра греются, как греются ладони, если их быстро-быстро потереть.
А где есть вода и тепло, там есть и жизнь - это давно доказали. Вопрос был в другом: насколько та жизнь сложна.
Большинство учёных считали, что не очень. Ну, микробы. Ну, рачки да черви у донных источников - всё, на что способна тёмная вода. Стоило ли ради придонной мелочи мечтать о большем и год за годом мотаться через половину Солнечной системы? Артём Фёдоров считал, что стоило: он один из немногих верил, что в таком огромном и древнем океане может скрываться кое-что посерьёзнее червей. Над ним посмеивались. Отец только улыбался в ответ и улетал снова. Вахта за вахтой, год за годом. Полгода на Европе, потом домой, отъесться и отоспаться, - и опять туда, на станцию «Гляциос», к своим трещинам и батискафам.
Рома знал про Европу всё. Он мог с закрытыми глазами начертить карту её трещин, перечислить состав льда и объяснить, чем приливный разогрев отличается от радиоактивного. Он знал про отцовскую работу больше, чем про самого отца. Потому что отца он видел всего лишь по шесть месяцев в год, между двумя вахтами. И каждый раз, когда Артём Михайлович снова собирал свой потёртый кофр и уезжал в космопорт, внутри у Ромы что-то сжималось и долго не отпускало.
- Опять считаешь дни? - спросила бабушка, заглянув на кухню.
- Считаю, - честно сказал Рома. - Папа прилетает двадцать девятого. Осталось восемь дней.
- Если ничего не сорвётся, - проворчала бабушка, но тут же осеклась, заметив, как вытянулось лицо внука. - Прилетит, прилетит. Куда он денется. Делай уроки.
Уроки в этот вечер не делались совершенно. Рома сидел, подперев щёку кулаком, и вспоминал, как сегодня в школе всё опять началось.
- А мой отец, между прочим, на Луне отель строит, - хвастался Дима Кравцов на перемене. - Настоящий, на сто этажей, с видом на Землю. На каникулы полетим - закачаешься. А твой - всё со своими микробами возится? За тыщу миллиардов километров - и ради козявок?
Класс посмеивался. Рома мог бы сказать многое. Что до Юпитера не тыща миллиардов, а всего шестьсот миллионов, и неплохо бы Кравцову подтянуть астрономию и математику. Что эти «козявки» живут в океане, который вдвое больше всех земных морей, в немыслимой древней тьме, - и что один такой океан интереснее тысячи лунных отелей, потому что отель может построить кто угодно, а целый живой мир под чужим льдом не построишь, его можно только найти. Что его отец не просто «считает червяков», как смеются за глаза, - он ищет в той бездне что-то посложнее. И верит, что найдёт.
Но Рома ничего не сказал. Он давно понял: объяснять бесполезно. Кто чувствует - тот и так поймёт, а кто не чувствует - тому хоть весь океан Европы вычерпай, он увидит только воду. Поэтому Рома просто пожал плечами и отвернулся к окну, где над школьным двором кружили снежинки, медленные и крупные, совсем как органический «снег», что вечно падает в глубинах Европы - мёртвые крошки жизни, опускающиеся из верхних слоёв океана на тёплое дно. Об этом «снеге» ему тоже рассказывал отец.
Мама Ромы, Екатерина Александровна, работала врачом в городской клинике - лечила людей и вечно опаздывала с дежурств, зато умела одним словом успокоить и разогнать любую беду. А бабушка, Татьяна Аркадьевна, мамина мама, давным-давно перебралась к ним помогать с хозяйством, да так и осталась: ворчала, пекла настоящие, не синтезированные пироги и страшно не любила космос. Космос, по её твёрдому убеждению, был выдуман нарочно, чтобы отнимать у матерей и бабушек их мальчиков - сначала забирал зятя на полгода, а теперь, чего доброго, нацелился и на внука.
- Свернёшь ты себе шею со своими звёздами, - вздыхала она, поглядывая на отца, но за этим ворчанием пряталась такая любовь, что на бабушку никто никогда всерьёз не сердился.
Рома отодвинул тетрадь и наконец посмотрел в окно. За окном лежала зимняя Москва две тысячи девяносто девятого года - над крышами бесшумно скользили беспилотные аэрокары, расцвечивая снег цепочками огоньков, да висели в воздухе мягко светящиеся объёмные витрины. «С наступающим две тысячи сотым!» - переливалось над площадью. Круглая дата, стык веков. Весь город готовился к большому празднику.
А Рома готовился к двадцать девятому декабря.
Отец прилетел двадцать девятого.
Он ввалился в квартиру под вечер - огромный, обветренный, пропахший тем особым, ни на что не похожим запахом, который Рома про себя называл «запахом космоса»: смесью металла, озона и регенерированного воздуха. Кофр он бросил прямо в прихожей, и Рома врезался в отца с разбегу, как маленький, хотя ему уже стукнуло тринадцать и он считал себя совершенно взрослым.
- Ого, - крякнул отец, поднимая его на секунду в воздух - в земной тяжести это далось ему с трудом, мышцы за полгода отвыкли. - Да ты вырос на голову! Скоро меня перерастёшь.
- Не скоро, - счастливо пробубнил Рома ему в плечо. - Ты вон какой.
Следом отца обняла мама - крепко, молча, прижавшись щекой к его плечу, как прижимаются, когда полгода ждали и боялись поверить, что дождутся. Екатерина Александровна успела примчаться с дежурства, ещё пахнущая больничным антисептиком, и теперь стояла, не отпуская мужа, и смотрела на него так, будто проверяла, весь ли он тут, целиком, ничего не растерял по дороге через половину солнечной системы.
- Живой, - сказала она тихо. - Загорел даже. Это где же ты на Юпитере загорел?
- Кварцевые лампы, Катюш, - рассмеялся отец. - Чтоб совсем не одичать в темноте.
Вечер был лучшим за полгода. Бабушка наготовила столько, что стол трещал. Отец рассказывал - про то, как корабль идёт всю дорогу с постоянным ускорением, разгоняясь до середины пути и тормозя вторую половину, так что под ногами всю неделю держится вес, почти как дома, а в час разворота наступает короткая невесомость и можно, хохоча, ловить в воздухе оторвавшиеся от стола крошки; про то, как Юпитер из дрожащей жёлтой звёздочки к концу пути распухает в гигантский полосатый шар на полнеба, а Солнце за кормой, наоборот, съёживается до яркой точки; про то, как в одном из юпитерианских вихрей - Большом Красном Пятне - целиком утонула бы вся Земля; про то, как на Европе ходишь, будто во сне, потому что тяжесть там в семь раз меньше земной, и неосторожно подпрыгнув, можно улететь под потолок.
Рома слушал, боясь моргнуть. Мама слушала, подперев подбородок ладонью, и улыбалась - больше мужу, чем его рассказам. Бабушка слушала, поджав губы, и подкладывала зятю добавки, словно хотела за один вечер откормить его на все полгода вперёд.
- А жизнь? - не выдержал наконец Рома. - Пап, ну что жизнь? Нашли что-нибудь новое?