Роман Михайлов – Праздники (страница 18)

На третьем рисунке изображалась его палата, только изломанная, с заваленным потолком и окнами, собранными в связку. В настоящей палате окна стоят в строгой череде, а здесь они забиты в угол, уменьшены и связаны между собой проволокой. Будто кто-то схватил их в охапку, смял и приклеил обратно на стенку. Но это ладно. На кровати, рядом с Вагнером, сидел еще один человек, похожий на него, в такой же позе. Как темноватый брат-близнец. И на кровати соседа из другого угла тоже такой же. Сначала не обратил на это внимания, а когда понял, что это на всех рисунках так, вгляделся. Да, и в палате, и в коридоре присутствовали особые люди. Что в них особого? Цветность и еще прозрачность. Темное тоже может быть прозрачным. Через них пробивалось изображение задней стены, как будто их внутренности не заполнялись целиком.

Палата, а на кроватях сидят рядом с привычными людьми «они». Это не «они» из моих углов, другие «они», но тоже.

Мы вернулись в палату, я взял рисунок, сравнил. Арсений навис рядом, улыбаясь, сверкая глазами и видом спрашивая какого-то одобрения. В это надо реально вглядываться. А когда вглядишься, поймешь, что это более адекватное, нежели то, что ты видишь. Мир именно такой, и то, что ты раньше его таким не видел, – проблемы твоего зрения. Окна слеплены и брошены на стенку, как снежок. И нас здесь гораздо больше, чем кажется.

Почему я заплакал?

Наверное, из-за того, что стали готовить обед. Все эти испарения и отвары медленно приплыли к нам из зеленого коридора.

Вагнер запел. Его песня усилила мои слезы. Так бывает с дождем: он спокойно падает, моросит, а в один момент кто-то вспарывает брюхо тучи, и оттуда резко выливается содержимое. Арсений по-доброму погладил меня по голове, понимающе покивал. Да, тяжело существовать, хочется пожалеть себя.

Санитар заглянул, спросил, буду ли я обедать со всеми. От одной мысли, что пойду сейчас в столовую, сяду, возьму алюминиевую ложку, зачерпну «это» и положу себе в рот, подступила рвота. В слезах и жуткой тошноте я забежал в туалет, вывернулся там, включил воду, поставил под нее голову, чтобы смыть с себя все собравшиеся недоразумения.

«Где бы ты ни находился, знай, на тебя не просто смотрят, в тебя вглядываются, как в интересную картину». Почему-то вспомнил эту фразу в тот момент, и стало неловко. В меня кто-то сейчас вглядывается, в беспомощного и трясущегося.

В туалете двери не запираются, санитары могут войти в любую секунду. Так и вышло, зашел длинный человек в белом халате с закатанными рукавами и почему-то сказал: «Пиши письмо на родину». Может, и не мне он это сказал? Но больше вроде никого не видно. Я ничего не ответил, умылся, вышел, уткнувшись носом в свою одежду, подтянулся к кровати Арсения, сел.

Все ушли обедать. Можно еще раз разглядеть палату и сравнить с рисунком. Да, то чувство, что мой взгляд не так правдив, как эта картинка, не оставило, а даже утвердилось.

Удивительно, но цвета рисунка не особо совпадали с реальными. Постельное белье не белое, а розоватое. Потолок тоже красноватый. Пол узорчатый, как с широким ковром, а не покрашенный в коричневое.

Поводил пальцами по воздуху, пытаясь нащупать его настоящую окраску: раз не получается взглядом, может, получится на ощупь. Какое все дивное, чуть нашептывающее, гулкое. Даже непонятно, как я это воспринимаю – вижу, слышу или трогаю.

Ведь это был первый раз в жизни, когда меня впечатлила живопись.

Когда-нибудь меня спросят об образовании. Какое ваше образование? И если быть честным, надо все это рассказать. Образование я получил в пятом отделении, на первом этаже, во время обеда, когда из палаты все ушли. Я научился ценить живопись.

Помните, я рассуждал об отражении облаков в бензиновой луже? Рассуждал и рассуждал, ничего предосудительного. Так вышло, что в тот момент, сидя на больничной кровати, я кое-что разглядел. Не только в рисунке Арсения, а вообще.

Вся эта розоватая покраска – не случайно выбранный Арсением мелок, а прочувствованный оттенок иного мира. На других картинках тени, каких не может быть. Как от невидимых крыльев. Или от отсутствующих людей. Разве вам не интересно наблюдать за смешанными источниками света, за тенями от предметов, которых нет? Может быть, постели окрашены разлитой кровью, а те сидящие на них типы – гигантские комары?

В дверях появился тот же санитар. Пиши письмо на родину. Он встал у входа в палату, повернул кисть, поглядывая на золотистые часы. Сказал «Щас». Потом еще раз «Щас». Неловко было его спрашивать о чем-либо. Он, не отрываясь глазами от часов, поднял вверх указательный палец и сказал: щас наступит Новый год, можно загадать любое желание, оно исполнится. Новый год в обед, в феврале, да.

Но на всякий случай я кое-что загадал.

Тем вечером, без пятнадцати десять. Вся улица продувалась мощным сквозняком: а это не улица, а коридор между открытыми окнами. Приходилось останавливаться и закрываться руками, чтобы не свалиться. С одной стороны – река с цыганскими поселениями, с другой – бездна, и между ними ревущая стихия. Мы с Димой перемещались как сдуваемые мошки, переглядывались, не понимали, что делаем. Что делаем вообще. Каким-то образом мы оказались здесь и сейчас и проживаем эту жизнь.

Задело прядью с брызгами. А в соседних домах поднялся рев, ветер зарычал, как недовольное животное, потряхивая отлепившимися железными листами на крышах. У Димы такое тело, что немного боязно за него, может хрустнуть и разломаться. Прибегу в бар один, завоплю во весь голос: Диму разорвало. Что? Граната? Нет, ветер. Надо бы его собрать. А уже никак, его засыпало землей. Пока вы тут танцевали, природа рехнулась. Рано или поздно это должно было случиться. Сколько можно нас терпеть?

После я много раз возвращался в памяти в тот момент. Мы шли и не ждали ничего необычного. Ясно, что каждая ночь в баре полна сюрпризов: никогда не предскажешь, что там будет. Но у всех этих сюрпризов есть границы ожидания. Вряд ли туда можно заглянуть и обнаружить вместо людей растения, а вот невероятности вроде исчезновения бара – вполне. Его могли днем подорвать, а к ночи уже очистить место. Что еще из невероятного? Мы зайдем, она сама подойдет ко мне и потащит танцевать под сладкую мелодию. В ночи бывает всякое, но скорее бар исчезнет, чем это случится.

А внутри поначалу не было ничего удивительного: звезды бегали по стенам, милые ночные женщины хихикали в дыму, люди отдыхали, как привыкли. Посмотрел на часы за диджейской стойкой, мы зашли в девять пятьдесят восемь. Обычно бар заполняется под завязку к полуночи, первые два часа все раскачиваются, а потом рассыпаются в беспамятстве и угаре. Сколько раз такое было: ничто не предвещало конфликтов, а к часу ночи нам приходилось прятаться под стойкой и через слух представлять, что там происходит. Обычно не больше двух выстрелов. Если вопли, то громкие, заглушающие музыку. Пару раз сцепившиеся посетители вываливались в смоляную улицу, разбив собой разукрашенное стекло, возвращались с порезанными лицами.

В одиннадцать вечера. Поймал себя на мысли, что собрались все и это первый раз так. Князь, Бура, Ежик, даже Валера за дальним столом. Если Валера, то понятно, к чему все идет, – вернее, непонятно. Давно удивляло, как все они друг с другом уживаются. Да, как только зашел, не опознал ничего особенного, но прошел час, и возникло напряжение. Фонарики, дымовые кружева, оливковый свет, вспышки хохота с разных сторон. Сказал Диджею, что сегодня что-то произойдет – необычное. Может, нас всех убьют. Должно же это когда-то полыхнуть. В кромешной тьме заискрится страсть, разнесется бушующим ветром по окрестным домам. Надеюсь, что нет, конечно.

Через пятнадцать минут Дима резко пихнул локтем в бок и махнул, чтобы я посмотрел туда. Да, зашла она, сбросила за барную стойку свой пуховик, осталась в прелестном платье. Даже не смог понять, что за цвет: скорее малахитовый, если выбирать из понятных. При таком освещении все цвета меняются местами.

Еще минут через пять зашла вторая барменша. У нее внешность – как у ведущей передачи по аэробике в 89‐м году. Каждый раз, когда она заходила раньше, всплывал голос под кайфом: «Ноги на ширине плеч, раз-два-три-четыре». Она помотала головой, без слов сообщив всем: «Ну и ад же на улице», прыгнула в освещенный оранжевыми лампочками угол у стойки. Спросил, а чего это они все собираются сегодня. Почему здесь вообще все? Какое-то мероприятие? Нет никакого мероприятия, но они приходят и приходят, и места всем хватает. Просто выходной, они все отдыхают. Так устали от жизни, что нужно отдохнуть.

Вскоре торжественно вплыли и хозяин бара со своей свитой, и вышибалы Толик и Мамут – плотные бойцы, готовые в любой момент включиться в канитель. И все с негласным посланием: «Видели, что на улице творится?» Наверное, там стало еще хуже. Природа решила прикончить наш город. Может, так все разложится, под утро улицы и дома завалятся деревьями, река разольется по квартирам, мы выйдем и не узнаем мир, в котором раньше жили.

Подошел Толик, сказал, что хозяину не нравится свистящий звук. Диджей ответил, что это не колонки свистят, а на улице – так сильно, что заглушает музыку. Можно что-нибудь сделать, чтобы этого не было? Ничего не поделаешь, разве что еще громкость увеличить, но и так ведь все чуть не глохнут: им не будет слышно друг друга, и они заскучают.