Роман Михайлов – Праздники (страница 19)
За стенками так громыхнуло, что заложило уши. Будто это обстрел. Наш город накрыла авиация. По небу летают птицы с острыми носами и сыплют бомбы. От взрыва все замолчали и переглянулись, по губам прочиталось, как Бура выдал протяжное: «Опа-а-а-а. А там неслабый замес». Бахнуло и бахнуло, все разрядились и захохотали.
Интересно, что с их тачками. Или они все пришли пешком? Если оставили у бара, то их завалит деревьями: они выйдут, а там все съежившееся, все эти болтающиеся у зеркал приблуды намотаны на ветки.
Захотелось поскорее перемотать вперед, чтобы Валера залился музыкой и вышел на обозрение – произойдет хоть что-то понятное.
Еще один раскат разлился по слуху. Там, во внешней тьме, жуткая сущность по-кошачьи мягко прыгнула и раскрыла над нашим баром пасть. Она нас проглотит, а мы ничего и не поймем, продолжим отдыхать и наслаждаться греховным стоянием. Нам всем хорошо, мы так и собраны в этом месте, по теплоте чувств. И бирюзово-горчичный дым, и многоголосье, перебивающее накаты из колонок, взгляды – все это не может прекратиться, даже если нас не станет, даже если та сущность пережует нас и облизнется. Представил, что сейчас происходит в отделении Арсения. Все должны спать, накачанные феном, но в таком грохоте как поспишь. Небось стоят у окна в неподвижности. Только Моргун моргает, остальные замерли и ждут, когда стихия проломит решетки, схватит их своим хвостом и унесет в огненный град. Недовольный санитар заходит и, как Толик, негодует по поводу свиста. Перестаньте ночью свистеть на весь коридор. А это не мы, а оно. Оно скоро ворвется и всех рассудит.
Без пяти двенадцать. Вспомнил песню из фильма: «
Если нас завалит, вдавит и омоет грунтовыми водами, я хотел бы оказаться рядом с ней. Дальше пусть будет барменша с советской аэробики, Дима, а совсем в стороне Князь, Бура, Ежик – с ними не хочется встречать вечность.
И тут дошло. Ведь я могу сейчас попросить поставить любую музыку. Мы войдем в новое существование под ту музыку, что сейчас выберу. И все эти бандиты, хозяин бара, Толик, хихикающие женщины не понимают ответственности момента, а я понимаю. Собственно, в этом наше отличие.
Пока осмыслял, подскочил Бура и заказал песню. Диджей сразу же поставил. «
Что можно сделать за три минуты? Если бы хоть что-то понял тогда на стене, сейчас бы вышел и пропел имена ангелов. А может, они не поются и даже не произносятся. Что можно сделать за две минуты? Выйти перед собранием и раскаяться. Скрестить руки, поклониться, рассказать о своих грехах. А тут музыку не перекричишь: даже если выйдешь и начнешь исповедоваться, никто ничего не услышит, будешь выглядеть как рыба, хватающая воздух ртом. С другой стороны, это и хорошо, вроде и высказал вслух, а никто не обратил внимания.
Она сидела в холодных лучах, как звезда эстрады, смеялась, перебрасывалась фразами с барменшами. Показалось, она светится слишком ярко, выделяется и пылает. Глянул на часы. Три нуля. Новый год. Три нуля и пульсирующие две точки ядовитого цвета. Дернулся и не понял, что произошло. А что-то произошло. Все изображение изменилось, будто на телевизоре подкрутили яркость, усилили ее до едкости. Глаза заболели. Так нельзя смотреть на вещи, можно сжечься. Закрыл лицо, посмотрел сквозь пальцы. Все то же самое, только не сразу бьет в зрение. Смотреть можно, но пуская видимость дозами. Не сразу всё вокруг, а через щели – так не больно. Когда начинается зуд, надо сразу закрывать ладонями, погружать в темноту, потом выглядывать. Кто-то отравил, кто-то прожег. Что случилось? Вроде все на месте и никак не реагируют, только я почти ослеп. Не может же это быть волной от взрыва – все бы порушилось, а оно на месте. Так что произошло? Какая-то череда нелепых совпадений, неразумных встреч? Не знаю, вообще не понимаю.
А дальше… Около нее оказались двое. Они схватили ее и потащили. Я увидел место через них – они просвечивались. Стало ясно, что это не люди, хоть и похожи. Никто не обращал внимания, как она кричит, дергается, сопротивляется. Они ее вытащили, хлопнули дверью бара прямо передо мной. Я выскочил следом и застал лишь их удаляющиеся силуэты. На улице стало проще со зрением без этих лучей и разъедающих цветов. Показалось, что слышу ее крик, побежал в его сторону, но уже никого не обнаружил. Буря затихала, город засыпал, лес храпел, бездна скалилась. Так бывает, когда стоишь посреди жизни и ничего не понимаешь. Так наступает Новый год.
Вы ведь не поверите, если скажу, что собирался записывать совсем другое, а этот текст проявился как некая автоматичность, сам по себе? Нет, я хотел рассказать про Арсения, про этого сложного человека, но не пускаясь в описания того случая, тех ощущений. Даже имен ангелов. Мне крайне неуютно описывать то, что нисколько не понимаю. Хочется иметь хоть какую-то опору. А здесь ее нет, чисто брыкание на ощупь. Тебя ведут по стремному полу с разбросанными предметами, можешь в любой момент ступить на острое или скользкое, щупаешь воздух перед собой длинными выставленными руками. Чье-то лицо, чья-то рука. Жутко все это. И ведь, когда это пишу, представляю себя именно в той комнате, заполненной лунным светом, где на стенке нарисованы имена ангелов. Трогаю их и не могу разобрать.
Мне интересно было бы стать сейчас читателем этого текста и предположить, что будет дальше. Вы же ожидаете чего-то? Дальше он разыщет тех двух прозрачных демонов. Они окажутся нарисованными в альбоме Арсения. Сварщик закапает в глаза специальные капли, нормальное зрение вернется. Или не так. Девушка с аэробики даст ее адрес, я просто к ней схожу и спрошу, как она себя чувствует. Но не сразу, а после того, как полежу с компрессами из травок на глазах. Она ответит, что нормально себя чувствует, а ты кто такой. А я просто так интересуюсь. Когда пытаешься предугадать, никогда не попадаешь в содержание, все оказывается хитрее.
Звезды на небе пляшут, будто приходят от зеркальной собаки, бегающей в ужасе по дорогам нашего города. Ее ловят лучи от фонарей и отражают на небо. Так и я. Так и она. И любое мужское-женское так. Любое взросление так. И Новый год, и другие праздники. И день рождения, о котором собирался рассказать.
Восток
Лето выдалось приятным, полным новой красоты и прохлады. Вокзал суетливо приходил в себя после очередного поезда. Толпа понемногу редела, челноки уверенно уходили в свои закутки, забывая про неудобный сон на верхних полках. Многие распределялись очередями у рейсовых автобусов с неизвестными табличками. Стоящие в очереди косились на табличку соседнего автобуса с надписью «…» и ловили себя на мысли, что понятия не имеют, где находится это «…» и что заставляет такую толпу туда ехать. Из стоящих же рядом многие прекрасно понимали, что «…» – одно из лучших мест на Земле, место, где родились их родители и дети, где покой и подлинная жизнь. Так околовокзальное пространство делилось на чувственные группы, у каждой из которых было свое «…» – понятное и настоящее.
Гриша вышел из вагона.
– Восток, – тихо сказал он себе.
Гриша никогда не выезжал из России, не знал других стран, их правил и законов, но был убежден, что Запад и Восток – разные вещи, настолько разные, что вместить и то и другое невозможно. Он обрадовался ярким рекламным щитам, цветастым торговым палаткам, наглым таксистам, пристающим к проходящим людям с тяжелыми ношами. Предчувствие Востока приходило и оставалось.
Ехать предстояло до Углов – небольшого села, стоящего на полпути к «…». Очередь была обычной: старушки с тряпьем, ведрами, некрасивыми сумками, молодые люди с сельским загаром, крепкие рабочие. Автобус с надписью «…» открыл двери. Гриша заплатил за проезд, сел на первое свободное место и взглянул в окно. В соседней очереди он увидел своего попутчика по поезду, махнул ему рукой. Тот тоже увидел Гришу, радостно замахал, выкрикивая при этом что-то наверняка важное, но совершенно неслышное.
Наслаждаться Востоком за окном можно было сколько угодно: он открывал себя все с большей полнотой – ясный, притягивающий. Грише часто снились сны, в которых он подходил к Востоку. Будто он шел по западным улицам, вдоль высочайших стен, закрывавших небо. Шел в тревоге, иногда переходил на бег, падал. Ноги вязли в каменных дорогах, наступало удушье. В этот момент приходило понимание скорого освобождения. Появлялась уверенность, что за следующей стеной будет нечто новое, делающее легким и настоящим. Он вставал, шел в сторону последней стены. Тело становилось все послушнее, внезапно стены пропадали, открывались новые просторы – большие, живые, такие, что захватывали все его дыхание. Он переставал чувствовать землю, переставал даже мыслить. Это был Восток. Этот сон проявлялся в разных формах и связях. Иногда появлялись люди, бродившие в поисках того же. Иногда символы сменяли привычные стены, Гриша оказывался среди высокой травы: обнаженный, испуганный. Но конец был везде одинаков – Восток неизбежно являл себя, даря свободу и чистоту.