Роман Михайлов – Праздники (страница 16)

Сразу же, как вернулся, достал из шкафа тот старый альбом, пролистал. Да, это тот же альбом, что он показывал мне десять лет назад. Наверное, впервые пожалел, что не понимаю живописи и не могу оценить всю тонкость передаваемых переживаний.

Страницы затертые, с жирными следами от пальцев на уголках – видно, что перелистывали сотни раз. Пунцовые тучи, кривые смуглые лица, перегнутые дома, и все это в неестественных красках, на улице нет таких цветов. Пурпурная собака никогда не побежит по бескровной серпантинной дороге. Даже если она появится в этом мире, наверняка устыдится непохожести и спрячется. Зачем такое рисовать? Затем. Изображаются тайные кладовки мира, гораздо более важные, чем сама улица с ее привычными образами, строгими взглядами. Для кого они важны? Для Арсения, к примеру. Возможно, он гадает, листая все эти впечатления, или кодирует свое прошлое-будущее. И те художники, что работали над картинами, имели своей целью помочь разобраться в реальности именно ему. А мне остается смотреть на всю эту пестроту как на непонятный язык, смотреть и раздражаться от собственной беспомощности.

Да, мне стало завидно. Ведь у меня не было ничего подобного, никакого сборника магических образов, из которого можно извлекать что-то неслышное о мире. Ты живешь, и у тебя есть скрытая подсказка. Остальные ходят и смотрят на все вокруг как есть, а ты это пропускаешь через пленку тайных знаний. А может, все не так, в альбоме нет никакого колдовства, Арсений – просто художник, он ценит мастерство других, постоянно учится у них, разглядывая произведения искусства. Это еще страннее, конечно. Живой мир куда нежнее и опаснее, прятаться от него в искусственно построенных тайниках нелепо. Небо, отраженное в разлившемся по асфальту бензине, сообщает куда больше, чем смешанные белые и синие пятна на холсте, хотя бы потому, что оно не режется во времени, а сосуществует с нами. Даже тот визг соседа по палате со спрятанной мелодией пробирает сильнее симфонического оркестра. Потому что у него в этой песне есть мучение здесь-и-сейчас, он поет от переполняющей несовместимости с миром. Арсений бы возразил. Эти пятна на холсте – не засохшая краска, а проявление человеческого духа, а человеческий дух выше облаков. Мазки не менее ценны, нежели небесные гущи, ведь человек вкладывает в них свое чувство.

Эти рассуждения мне не даются из-за постоянной растерянности.

Почему-то показалось, что тот человек в халате был не врачом, а сварщиком. Бывает же такое: видишь человека, и сразу приходит какое-то слово. И когда его увидел, внутри себя проговорил «сварщик». И его «приезжайте еще» по интонации оказалось похожим на «приходите еще» человека-мха. Все мне рады и снова ждут.

Альбом я взял с собой, чтобы передать Арсению. Но меня встретил улыбающийся Сварщик. Прямо у входа. Спросил, как дела. Хорошо. Что у нас в пакете? Да так, я просто учусь живописи, ношу с собой. И как, получается? Да, рисую уже неплохо. Тогда этот пакет полежит в ординаторской, пока ты в палате, а потом заберешь.

У него улыбка как у издевающегося фашиста из фильма.

Хорошо. Заберу потом.

Арсений сразу спросил, привез ли я альбом. Сказал, что привез, но врач его забрал. Арсений подскочил к двери, посмотрел в коридор через маленькое окошко, прошептал: «Вот сука какая».

Оглядел палату. В углах ютились люди, прижимались к стенкам. Сварщик там. А «они» здесь. «Они» здесь. Еще этот сиропный запах. Вагнер. Арсений покивал точно как тогда, в детстве, когда я спросил: «Они здесь?». Конечно, здесь, вот же «они». Все закружилось, я плюхнулся на кровать Арсения. Он подошел, погладил по голове, сказал: «Полежи, отдохни». Надо прийти в себя, пока кто-то из санитаров не зашел. Или, чего доброго, Сварщик заглянет, этот сука-фашист, и полыбится. Что тут у нас? Ага.

День тоже бывает густым, как и ночь. Стена как стена, но на ней началось представление. Сначала точки вспыхнули, как новогодний фейерверк, расширились, затем погасли. Снова и снова. Как будто кто-то плоский из-под кровати пулял праздничные бомбочки, выплескивал россыпи, праздновал свой Новый год. Из точек вылуплялись звезды, затем сияющие цветы, они становились пятнами, исчезали. Еще точки-звезды-цветы-пятна-ничто.

Арсений спросил, что я там разглядываю. Да так…

Постараюсь передать альбом в следующий раз, а сейчас надо домой. Много дел. Вагнер кивнул: «До свидания». Сварщик отдал пакет и закрыл за мной дверь. Свежий воздух подкружил голову, меня чуть не вывернуло от всего произошедшего. Хотя а что именно произошло? Ничего особенного, такая реакция организма на неприятный запах.

За тусклой стеной теремка-отделения раздался истеричный визг и следом – наигранный жутковатый хохот. Похоже, там в коридоре началась игра. Убегает колобок, догоняет серый волк.

Надо как-то прожить, чтобы сюда не попасть.

Воздух заполнялся душистым холодом и дрожал. Цыганские дома у реки посылали нам свои огоньки через ночную пыль и колдовскую копоть. Они сообщали, что всем довольны. Те, кто живет у воды, не могут быть недовольны, особенно в заморозки. Вода замедляется, и они вместе с ней – впадают в тихое ожидание. Там прекрасно все: и сгнившие храпящие лодки, и силуэты ворон, вырезанные из черной бумаги, и мы. Мы в этом. Тоже нарисованы как нежные очертания посреди темного засыпающего мира.

Ночь выдыхала и пугала нас. А нас легко напугать. Земляной монстр дышал, а мы по нему ступали тихо-тихо, чтоб не разбудить. Если проснется, опрокинет нас и по неосторожности раздавит. Сгинуть в таком месте – не самое плохое, но можно прожить как-то поудачнее. У него глаз – где медленная речка, а зрачки – те самые огни из цыганских домиков. Зайдем туда – он всплакнет и потрет глаза, скажет, попала мошка, смахнет нас, скрутит в шарики и выстрелит. Сжимаешь пальцы кругом, резко выпрямляешь, стреляешь ногтем. Вот так и мы полетим – без крыльев, как смятые комки жизненной грязи.

Что еще рассказать про ту ночь? Дышалось морозно и приятно. Ее замерзшая ручка пряталась в моей. Приятно было от мысли, что кого-то я сейчас согреваю. Куртка у нее совсем не по погоде. Прозябшее тельце дрожало вместе с пахучим воздухом. Здесь всегда хорошо пахнет. Будто горит вечный дом, заполненный восточными благовониями.

Подошли к остановившейся воде, сели на корточки, как птицы. Не хотелось отпускать ее руку, но она отдернула, закрыла лицо, а потом впилась пальцами в свои растрепанные волосы. Сказала, чтобы я сам раскопал ямку, у нее руки околели. Взял валявшуюся сломанную ветку, воткнул в замерзшую землю. Еще раз и еще. Минут через десять получилась песчаная лунка.

Мы взяли в ладошки наш «грех», посмотрели на него, сказали ему «грех», бережно опрокинули в мелкую готовую пропасть. Пусть грех спрячется под землей. Я засы́пал его, захоронил. Пусть там будет, а здесь его теперь нет.

Алла Алексеевна улыбнулась, бросила взгляд на получившийся холмик, спросила: он там? Под перегнившими листьями? Нет, даже там его теперь нет. Он растворился с тем, чего никогда не было. Так исчезают вещи, так исчезают действия. Никакого греха даже не было – можно возвращаться и не сомневаться ни в чем.

Ч. был похож на ухмыляющегося гнома с большим носом, ходил в круглой кепке. Улыбающиеся люди сильно различаются. Есть такие, как Сварщик, от вытянутого рта которого хочется бежать, а есть такие, как Ч., хихикающие сами с собой, раздвоенные: один шутит, другой втихаря смеется.

Ч. как-то раз показал фокус. Бар пестрил: как обычно, кто-то отплясывал, кто-то настороженно за этим наблюдал, барменша перемещалась от стойки к круглым столикам – поганкам в черном лесу с плавающими звездами от стекляшек. После того как Валера разбил старый зеркальный шар, хозяин бара купил новый, побольше. Ч. сказал, чтобы мы внимательно смотрели за тем, что он сделает, – и даже не столько за ним, сколько за остальными, как они отреагируют. Он неторопливо вышел в своей обычной кепке и длинном сером плаще, прошелся туда-сюда по танцполу, подошел к барной стойке, скользнул у столиков, вернулся к нам. Ну что, кто-нибудь посмотрел? Нет вроде. Никто на него не взглянул, как будто его там не было. Он сказал, что сделал «невидимку». Мы попросили повторить, чтобы приглядеться внимательнее. Вообще-то фокусы не повторяют, но он повторил. Точно, никто. Если кто-то и проходился взглядом по месту, где он был, то не задерживался. Ч. превратился в прозрачного призрака, неуловимого для глаз остальных людей, кроме нас. Так можно подходить и разглядывать. Все равно тебя не видно, никто не смутится и не возмутится. Ценный навык.

Не могу сказать, что сильно интересовался мировоззрением Ч. Уж больно легко можно там увязнуть, как в трясине. Да, его уроки медитации стали замечательным времяпровождением, но в целом разумные мысли от явного бреда отделялись крайне трудно. Иногда казалось, что Ч. – реальный гном, выброшенный сюда волной обстоятельств.

Ну например.

Есть три типа старых музыкальных инструментов: ударные, духовые и струнные. Уже всякие клавишные и оргáны – это прогресс и синтез, раньше такого не было. И люди тоже делятся на людей-барабанов, людей-дудок и людей-скрипок. В каждом из этих трех типов селятся демоны разных родов. И болеют люди по-разному, и умирают. К музыке их тянет не к той, на которой они построены, а наоборот: они ею заполнены и любят слушать другую. Люди-барабаны наслаждаются струнными и духовыми. Исцеляются они доливанием нужных звуков, правильным дыханием, касанием земли и огня ладонями и ступнями. Им полезно держать ладошки над костром. И дальше, и дальше, и так часами.