Роман Мещерский – АРХИВ ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том 2 (страница 2)
— Кто ещё? — спросил я.
— Там был один студент. И какая-то дама. И ещё... — он наморщил лоб. — Помню лицо, но не помню имени. Худощавый такой, в возрасте. С тростью. С ним граф Толстой разговаривал — не Лев, другой, Александр Петрович, у которого Гоголь живёт.
— Брюханов? — спросил я внезапно для самого себя. Имя выплыло из подсознания — я не помнил, чтобы слышал его раньше.
Вертинский посмотрел на меня с удивлением:
— Да, кажется, так. Вы его знаете?
Я не знал. Но имя уже звучало в моей голове последние дни — кажется, я мог прочесть его на каком-то конверте в прихожей графа Толстого или услышать в разговоре прислуги. Брюханов. Иван Дмитриевич. Человек, который интересуется «особыми болезнями». Так выразился граф.
Я выписал Вертинскому успокоительное (бромистый калий в малых дозах), прописал холодные компрессы на глаза и велел временно не читать, не писать и особенно — не смотреть на яркий свет. А также, следуя собственной интуиции, посоветовал убрать из дома все зеркала.
— Уже убрал, — сказал он, поднимаясь. — На третий день. Когда из зеркала в прихожей кто-то ответил мне тем же движением, но с задержкой в полсекунды. Доктор, — он вдруг схватил меня за руку, — это заразно, да? То, что у Гоголя? Передаётся через взгляд?
Я не ответил. Я не знал. Но в моём врачебном сознании уже складывалась гипотеза — шаткая, недостоверная, невозможная с точки зрения физиологии, — но складывалась. Если глаз — не только орган зрения, но и орган передачи. Если можно не только увидеть, но и быть увиденным — в том смысле, который мы обычно не вкладываем в это слово. Если «Вий» — не фольклорный персонаж, а...
Я вынужден прервать запись — перо дрожит в руке, и не от усталости. В моём зеркале, что висит над умывальником, кто-то стоит. Краем глаза замечаю движение. Оборачиваюсь — никого нет. Снова смотрю в зеркало — моё отражение на месте. Но руки у него сложены иначе. Левая лежит на правой. Тогда как я держу перо в правой.
Позже допишу.
---
Глава 3. В которой я пытаюсь найти Брюханова и узнаю о существовании Петроградской Кунсткамеры
Запись от 8 февраля 1852 года.
Навёл справки о Брюханове. Это оказалось непросто — имя, казалось, было окутано каким-то бюрократическим туманом. В Медицинском департаменте о нём не слышали. В Министерстве внутренних дел — слышали, но говорить отказывались: «Не по вашему ведомству, господин доктор». Помог случай: на заседании Общества русских врачей я встретил коллегу, профессора офтальмологии Воинова, и осторожно расспросил о странных заболеваниях глаз. Воинов, человек пожилой и не слишком разговорчивый, вдруг оживился.
— Вы, батюшка, не первый такой. У меня в шестьдесят восьмом году был пациент — из мастеровых. Тоже жаловался, что в зеркале видит не себя, а какого-то «чёрного господина в цилиндре». И зрачок, знаете ли, у него был... спиральный. Я тогда списал на помутнение стекловидного тела. А через месяц этот мастеровой пропал. Вместе с женой и тремя детьми. Всё семейство. Полиция искала — не нашла. Только зеркала в квартире были разбиты. Все до единого. Изнутри.
— При чём здесь Брюханов? — спросил я.
— А при том, что перед исчезновением к мастеровому приходил человек — сухощавый, в возрасте, с тростью. Расспрашивал про глаза. Представился Брюхановым. Сказал, что из «особой комиссии». И ушёл. А через день — исчезновение.
— Вы не знаете, что за комиссия?
— Петроградская, — Воинов понизил голос до шёпота. — Тогда ещё Петербургская, конечно. Кунсткамера. Но не та, что на Васильевском, для публики. Другая. Для «особых собраний». Говорят, там хранят то, что нельзя хранить в обычных музеях. Болезни. Артефакты. И ещё... как бы выразиться... существ. Не животных. Не людей. Что-то третье.
Я поблагодарил профессора и вышел. На улице кружил редкий февральский снег. Я стоял на крыльце, смотрел на Неву и думал. Если Вий существует — не как персонаж малороссийской легенды, а как реальное биологическое явление, — то он должен быть зафиксирован. Классифицирован. Изучен. И, возможно, убран в тот самый «спецхран», о котором упоминал Воинов. Значит, Брюханов — не частное лицо. Он — хранитель. Тот, кто следит, чтобы «двери», открытые такими, как Гоголь, не оставались открытыми слишком долго.
Я решил найти Брюханова. Не знаю, что я скажу ему при встрече. Может быть, просто спрошу: как закрыть дверь, которую Гоголь открыл своим творчеством?
И ещё: как спасти тех, кого уже коснулся Вий?
---
Глава 4. В которой Гоголю становится хуже, и я принимаю решение, противоречащее всем врачебным канонам
Запись от 10 февраля 1852 года.
Состояние Гоголя резко ухудшилось. Сегодня утром граф Толстой прислал за мной нарочного — Николай Васильевич провёл ночь в страшном возбуждении: кричал, что стены комнаты исчезли, что он видит «пустоту без конца», что «они идут» и что «веки подняты». При этом глаза его были закрыты. То есть веки сомкнуты, но он продолжал видеть — и описывать — происходящее вокруг с пугающей точностью. Он знал, кто стоит за дверью, хотя дверь была заперта. Знал, о чём говорят в соседней комнате, хотя там говорили шёпотом.
— Это не я смотрю, — прошептал он, когда я склонился над ним. — Это он смотрит через меня. Мои глаза — его. Чем больше я пишу, тем больше он видит. Я создал его в «Вие» — и он родился. Слово стало плотью. Буква — взглядом. Вы понимаете, доктор? Я написал его — и теперь он пишет меня.
— Человек не может создать живое существо художественным текстом, — возразил я.
— А вы уверены, что человек создал человека? — он вдруг засмеялся — тихо, надтреснуто. — Может, и нас кто-то написал? И теперь его веки поднимаются, чтобы посмотреть, что у него получилось?
Он снова впал в забытьё. Я осмотрел его глаза — с огромным трудом, потому что каждое прикосновение вызывало у него приступ страха. Зрачки теперь были расширены полностью — радужки не видно вовсе, только два чёрных провала, в глубине которых медленно, как в толще воды, вращалась зеленоватая спираль. Узор изменился. Раньше это была Архимедова спираль — простая, равномерно расширяющаяся. Теперь она стала логарифмической. Я знаю этот тип — его описывают в учебниках по морской биологии. Такую форму имеют раковины некоторых моллюсков. И водовороты. И галактики.
И ещё я заметил кое-что, от чего меня пробрал озноб. Спираль больше не ограничивалась глазным яблоком. Тончайшие, едва различимые прожилки отходили от неё к зрачковому краю и исчезали за его пределами — в толще века, в подкожной клетчатке. Инвазия. Прорастание.
Вечером я зашёл к графу Толстому и сказал ему то, чего не решался произнести раньше:
— Александр Петрович, я полагаю, что болезнь Николая Васильевича не душевная. И не телесная в обычном смысле. Это одержимость. Но не бесовская — медицинская. Его глаза стали... принимающим устройством. И одновременно — передающим. Он видит то, что не предназначено для человеческого зрения, и транслирует это другим. Через взгляд.
— Что же делать? — спросил граф, и в его голосе я услышал готовность к самому страшному ответу.
— Нужно закрыть канал. Перекрыть связь. — Я сделал паузу. — Выжечь сетчатку.
Граф побледнел.
— Что вы говорите, доктор? Ослепить? Гения?
— Это убьёт Вия, — сказал я. — Или, по крайней мере, лишит его доступа в наш мир. Через Гоголя он транслирует себя на других. Я уже видел пациента, который заразился через взгляд. Их может быть больше. Гораздо больше. Если Гоголь останется зрячим, эпидемия неминуема.
Граф отказал. Я ожидал этого. Медицина XIX века не готова к таким решениям. Да и я сам — готов ли? Ослепить автора «Мёртвых душ» во имя гипотетического блага? Кто я после этого — врач или инквизитор?
Ночью я не спал. В зеркало больше не смотрел — занавесил его простынёй, благо, после случая с Вертинским принял меры предосторожности. Но боковым зрением всё равно замечал движение — лёгкое, как колебание воздуха над свечой. И один раз, когда я задремал в кресле, мне приснилось, что мои веки кто-то поднимает — осторожно, двумя пальцами, и я вижу перед собой огромное, железное лицо. И оно говорит: «Вот он. Этот тоже смотрел. Теперь мы его видим».
Я проснулся в холодном поту. В углу комнаты стояла Тень. Я не пишу «тень» с большой буквы для красоты слога — я хочу обозначить, что это была не естественная тень от предмета, а самостоятельный объект, сгусток темноты, имевший антропоморфные очертания. Он стоял и смотрел. Я зажёг свечу — он исчез.
Утром я отправил письмо по адресу, который дал мне Воинов. «Его высокоблагородию И.Д. Брюханову. Милостивый государь. Я врач, наблюдающий Н.В. Гоголя. Мне кажется, мы с вами занимаемся одним и тем же. Нам нужно встретиться».
---
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ВИЕВИКИ
Глава 5. В которой Брюханов наносит мне визит, и я узнаю о масштабах проблемы
Запись от 14 февраля 1852 года.
Ответ пришёл быстро — не письмом, а лично. Вечером, когда я уже собирался ложиться, в дверь постучали. На пороге стоял человек, описание которого полностью совпадало с тем, что давал Воинов, а позже — Вертинский. Сухощавый, средних лет или чуть старше — возраст его трудно было определить. Одет неброско, но добротно: тёмное пальто, шляпа-котелок, трость с серебряным набалдашником в форме спирали. Лицо спокойное, даже безмятежное, но глаза — острые, внимательные, сканирующие.