Роман Мещерский – АРХИВ ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том 2 (страница 3)
— Доктор Тарасенков, если не ошибаюсь? — он слегка поклонился. — Моя фамилия Брюханов. Вы мне писали. Я счёл, что разговор удобнее вести при личной встрече.
Я пригласил его в кабинет. Он вошёл, огляделся — не из праздного любопытства, а так, как осматривают помещение на предмет безопасности. Заметил занавешенное зеркало, усмехнулся краем рта.
— Разумная предосторожность, — сказал он. — Вы, я вижу, уже поняли.
— Я не понимаю почти ничего, — честно признался я. — Но я знаю, что происходит нечто, выходящее за пределы обычной патологии. И вы, кажется, знаете больше.
— Спрашивайте, — он сел в предложенное кресло и положил трость на колени.
Я начал с главного: что такое Вий? Фольклорный образ? Плод воображения Гоголя? Или нечто реальное, существующее независимо от текста?
Брюханов ответил не сразу. Он достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку в кожаном переплёте, пролистал её, нашёл нужную страницу и прочёл вслух:
— «Объект класса "Вий". Первое документированное проявление — 1432 год, Малороссия, окрестности Чигирина. Свидетели описывают "железнолицего человека", появляющегося на пороге домов, где кто-либо из жителей занимался иконописью или литературным творчеством. Особенность: объект не имеет собственной зрительной системы. Для ориентации в пространстве использует глаза живых людей. Механизм: внедрение в зрительный нерв через зрительный контакт с "проводником" — человеком, чьё воображение было достаточно сильным, чтобы визуализировать объект в деталях». Звучит знакомо?
— Гоголь создал Вия, — прошептал я. — Он описал его так ярко, что текст стал... инкубатором?
— Не инкубатором. Приглашением. — Брюханов закрыл книжку. — Вий не был создан Гоголем. Он существовал всегда. Или почти всегда. Но у него нет формы в нашем понимании. Он — идея. Идея абсолютного взгляда. Взгляда, который видит всё и не может быть прерван. Чтобы проявиться в нашем мире, ему нужен «проводник» — человек, который вообразит его достаточно детально. Гоголь не просто вообразил — он написал. Текст, особенно талантливый, обладает собственной реальностью. Это не мистика, это... э-э... психофизический резонанс. Термин не устоялся, но суть такова.
— И что теперь? — спросил я.
— Теперь Вий здесь. Точнее, он прорастает. Через Гоголя — на читателей. Через читателей — на тех, с кем они встречаются взглядом. Скорость распространения пока невелика — нужен прямой зрительный контакт и некоторая... предрасположенность. Но Гоголь — писатель, у него тысячи читателей. Тысячи потенциальных проводников. Если мы не остановим это сейчас, через десять-двадцать лет каждый, кто читал «Вия», будет носить в себе его спираль.
— Почему спираль? — спросил я, и тут же понял, что вопрос глупый. Но Брюханов отнёсся к нему серьёзно.
— Потому что спираль — универсальная форма роста. От раковины до галактики. Вий — это жизнь, которая растёт не телом, а вниманием. Ему не нужны руки или ноги. Ему нужны глаза. Миллионы глаз. Объединённых в сеть. Чтобы увидеть всё. Абсолютно всё.
Он замолчал. В тишине было слышно, как потрескивает свеча. Потом я задал вопрос, которого боялся больше всего:
— Как его остановить?
— Убрать проводника, — сказал Брюханов тихо. — Либо уничтожить, либо ослепить. Третьего не дано. Граф Толстой отказал вам в операции. Я знаю. Но есть другой способ. Более радикальный.
— Какой?
— Смерть проводника разрывает связь. Вий теряет доступ в наш мир через данного человека. Я не предлагаю убить Гоголя — я констатирую факт. Ваш пациент и так близок к смерти. Истощение, отказ от пищи, нервное переутомление. Если он умрёт естественной смертью, проблема решится сама собой.
— Вы хотите, чтобы я не лечил его?
— Я хочу, чтобы вы не мешали природе, — поправил он. — Ваш врачебный долг — спасать жизнь. Но бывают случаи, когда спасение одного означает гибель тысяч. Я не настаиваю. Я просто сообщаю вам факты.
Он встал. Я тоже. Он протянул мне руку — сухую, холодную, с длинными пальцами музыканта или хирурга.
— Если понадоблюсь — вот мой адрес. И ещё: берегите зрение. Не смотрите Гоголю в глаза. Вы уже видели спираль. Это значит, что вы — потенциальный носитель.
Он ушёл. Я сел и долго смотрел на огонь. Передо мной стояла дилемма, которую не предусматривает клятва Гиппократа.
---
Глава 6. В которой я встречаюсь с обществом «Виевиков» и понимаю, что есть и другая сила, заинтересованная в сохранении Вия
Запись от 18 февраля 1852 года.
Сегодня ко мне явился Вертинский. Не один — с ним был молодой человек, назвавшийся Глебом Михайловичем Свечиным. Если Вертинский был напуган и подавлен своей болезнью, то Свечин, напротив, выглядел воодушевлённым. Глаза у него блестели, и этот блеск мне не понравился — он был нездоровым, маниакальным.
— Доктор, — сказал он, усаживаясь без приглашения, — я знаю, что вы лечите Гоголя. Я знаю, что вы видели спираль. И знаю, что к вам приходил Брюханов.
— Откуда? — спросил я резко.
— У нас свои источники. — Он усмехнулся. — Мы — общество. Называем себя «Виевиками», хотя это имя условное. Мы те, кто понимает значение того, что происходит. Вий — не болезнь, доктор. Вий — дар. Эволюционный скачок. Через него человечество может обрести новый способ зрения. Смотреть сквозь время, сквозь пространство, сквозь материю. Вы понимаете, какие перспективы открывает это для науки? Для искусства? Для самой природы человека?
— Вы говорите как безумец, — сказал я. — Вий — паразит. Он прорастает в мозг через зрительный нерв. Заменяет личность носителя.
— Не заменяет. Расширяет. — Свечин вынул из кармана небольшое зеркальце и протянул мне. — Посмотрите. Только не на себя — под углом. На край.
Я машинально взял зеркальце в руки и посмотрел, как он просил — краем глаза, не фокусируясь. В зеркале отражалась стена моего кабинета — книжный шкаф, гравюра с видом Невы. Но в углу отражения, там, где должна была быть просто тень от шкафа, стоял человек. Вернее, не человек — силуэт. Выше обычного роста, с непропорционально длинными руками, заканчивавшимися не кистями, а чем-то вроде пучков корней. И лицо. Железное лицо. Глаз на нём не было — только провалы, заполненные той самой зеленоватой спиралью, которую я уже видел у Гоголя и Вертинского.
— Он здесь, — прошептал я и выронил зеркальце. Оно упало на ковёр, но не разбилось.
— Он везде, — тихо сказал Вертинский. — С тех пор, как Гоголь его написал. Он — в каждом зеркале, в каждой стеклянной поверхности, в каждом глазу, который читал «Вия». Он растёт.
— Чего вы хотите? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Мы хотим сохранить проводник, — ответил Свечин. — Гоголь должен жить. По крайней мере, до тех пор, пока Вий не укоренится в реальности настолько, чтобы обходиться без него. Брюханов хочет его смерти — мы знаем. Но вы, доктор, можете этому помешать. Продлите ему жизнь. Дайте Вию время.
— Вы понимаете, что говорите? Это же конец для всех, кто заразился. Вертинский! — я повернулся к своему пациенту. — Ты же сам страдаешь. Зачем тебе это?
Вертинский посмотрел на меня долгим взглядом, и я с ужасом увидел, что спираль в его глазах стала гораздо больше. Раньше она только угадывалась на сетчатке. Теперь она пронизывала всё глазное яблоко — я видел это по тому, как изменилась структура радужки. Она стала рыхлой, волокнистой, и эти волокна закручивались вокруг зрачка, как водоросли вокруг проруби.
— Я уже не страдаю, — сказал он спокойно. — Сначала было страшно. А потом я понял: то, что я вижу теперь, гораздо интереснее того, что я видел раньше. Мир стал другим. Более... — он замолчал, подбирая слово, — ...объёмным. И в этой объёмности нет смерти. Есть только наблюдение. Бесконечное, вечное наблюдение. Кем я был до этого? Мелким чиновником. А теперь я — часть великого взгляда. Я вижу то, что видит Вий.
— И что же он видит? — спросил я против воли.
Вертинский улыбнулся — и улыбка эта была не его. Так улыбаются люди, которые уже не до конца принадлежат себе.
— Вас, доктор. Он видит вас. Он смотрит на вас через меня в эту самую минуту. И знаете, что он говорит? Он говорит: «И этот будет наш».
Я встал и указал им на дверь. Свечин увёл Вертинского, но перед уходом сказал, что они ещё вернутся и что я «пойму». Я запер дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось. Спираль перед глазами плыла и вращалась, но я не мог понять — то ли она отпечаталась на сетчатке после зеркальца, то ли уже прорастает изнутри.
---
Глава 7. В которой Гоголь совершает последний поступок, и я понимаю, что всё было зря
Запись от 20 февраля 1852 года.
В ночь с 11 на 12 февраля по старому стилю (я записываю это позже, восстанавливая хронологию) Гоголь сжёг рукопись второго тома «Мёртвых душ». Об этом мне рассказал слуга, мальчик Семён, бывший свидетелем события. Гоголь вызвал его около трёх часов пополуночи. Был возбуждён, но, по словам Семёна, «словно не сам — как будто кто-то им двигал». Велел затопить камин, достал из портфеля стопку листов и начал жечь. Жёг, пока всё не превратилось в пепел. Потом сел на диван, заплакал и сказал: «Я его закрыл».
— Кого? — спросил мальчик.
— Дверь, — ответил Гоголь и больше ничего не говорил до утра.
Когда я пришёл на следующее утро (13 февраля), Гоголь лежал на диване лицом к стене и не отвечал на вопросы. Я осмотрел его глаза — с огромным трудом, потому что он отчаянно сопротивлялся. Зрачки были сужены до размеров игольного ушка. Спираль ещё виднелась, но стала заметно меньше и, главное, перестала вращаться. Она как будто окаменела.