Роман Мещерский – АРХИВ ПЕТРОГРАДСКАЯ КУНСТКАМЕРА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ Том 2 (страница 4)
— Он ушёл? — прошептал я, наклоняясь к нему.
Гоголь не ответил. Но его губы тронула слабая улыбка — первая за много дней.
Я понял: сжигание рукописи — это не акт помешательства. Это было ритуальное действие. Уничтожение текста как разрыв контракта. Гоголь написал «Вия» — и открыл дверь. Теперь он попытался закрыть её, уничтожив другой текст — возможно, тот, в котором Вий должен был получить окончательную силу. И ему это почти удалось.
Но только почти.
Вечером ко мне снова пришёл Брюханов. Он был спокоен, как всегда, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение.
— Он сжёг рукопись, — сказал я. — Возможно, кризис минует.
— Возможно, — согласился Брюханов. — Но если нет — мы должны быть готовы. Я пришёл сказать: завтра к Гоголю приглашены священники. Он согласился на соборование. А после этого граф Толстой намерен пригласить консилиум врачей. Вы будете в его составе.
— Зачем?
— Чтобы констатировать смерть, — он посмотрел на меня в упор. — И чтобы проследить. За глазами.
— Что вы имеете в виду?
— Глаза умершего носителя Вия должны быть уничтожены. Сразу после констатации смерти. Я пришлю человека, который это сделает. Ваша задача — обеспечить ему доступ к телу. Никаких вскрытий, никаких прощаний. Глаза — в огонь.
— Почему вы не можете сделать это сами?
— Потому что я... — он запнулся. — Потому что мне опасно приближаться к нему. У меня нет иммунитета. Я не могу рисковать. Вий знает меня. Мы старые... скажем так, оппоненты.
Больше он ничего не пояснил, а я не спрашивал.
---
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СМЕРТЬ И ПОСЛЕ
Глава 8. В которой Гоголь умирает, а я становлюсь свидетелем того, чего не могу объяснить
Запись от 21 февраля 1852 года (утро).
Сегодня, 21 февраля 1852 года, около восьми часов утра, Николай Васильевич Гоголь скончался. Я находился при нём неотлучно последние двое суток вместе с доктором Овером и профессором Эвениусом, но мы были бессильны. Больной отказывался от еды и питья, лежал неподвижно, лишь изредка шевеля губами в беззвучной молитве. Последние его слова, произнесённые около полуночи, были: «Лестницу. Скорее лестницу». О чём он говорил — неизвестно.
Когда он испустил дух, я, как и было условлено с Брюхановым, настоял на том, чтобы убрать из комнаты всех, включая графа. Сказал, что должен совершить «необходимое посмертное исследование». Мне не поверили, но спорить не стали — авторитет Брюханова в доме, как я заметил, был негласно высок, хотя его имени никто не произносил.
Я остался с телом один. В углу горела лампада. Гоголь лежал на диване, вытянувшись, с выражением неожиданного покоя на лице. Я приблизился к его глазам и осторожно приподнял одно веко.
То, что я увидел, лишило меня дара речи.
Сетчатка была на месте. Но спираль исчезла. Вместо неё в глубине глаза плавал крошечный, идеально сформированный, только уменьшенный во много раз... человек. Вернее, существо. Железное, косматое, с закрытыми глазами. Вий в миниатюре. Он спал.
Я отдёрнул руку. Веко Гоголя опустилось. Я попытался открыть второй глаз — та же картина. Вий не ушёл после смерти носителя. Он инкапсулировался. Впал в спячку. Глаза мёртвого Гоголя теперь были хранилищами — коконами, в которых ждали своего часа две крошечные, но потенциально способные к возрождению особи.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.