Роман Краснов – Звезды под твоим окном (страница 8)

– Ну как вишь, некоторые наши в колхозники подались! – с грустью признался Митяй – Больше вроде ничего… Как там, в городе-то?

– Поначалу тяжко томиться в узких стенах коморки, лампочка скорее мешает спать – Степан говорил на автомате первое, что приходит в голову – но за пару дней привык кочегарить, главное сильно долго не дышать копотью. В тепле зато… А у тебя, Митяй, смотрю электричество провели?

– Да, недавно совсем.

– Нехорошо тогда долги держать-то при таком раскладе – заговорил Федор – Ох нехорошо.

– Ой, да будет вам! Прошлый раз у меня неурожай был.

– Такой неурожай, что за электричество еще и платишь… Корову должен!

– Ну, корову-то куда?! – Митяй покраснел раньше, чем успел замерзнуть.

– При учете накапавшего… – добавил Федор.

– Только из уважения к городскому труженику отдам! – приговаривал Митяй, сокрушаясь.

– Не густо ли корову? – сомнительно шепнул Степан Федору.

– С голоду не помрет! – такой ответ не устроил бы Степана, будь он на месте должника, но долго отдавать надо. Благо второй и третий клиенты не заставили долго ждать и без излишних хлопот выложили оброк на стол мирных переговоров. Наган даже не понадобился, как бы ни поглаживал рукоятку Федор.

В гостях у Чижикова Степана пригласили за общий семейный стол, на котором располагался медный золотистый самовар и точно царь заправлял застольем: Баранки и блины, малиновое варенье, козий творог, рябчик и гости – все подчинялось золотому барину русского стола. Окаймляли пиршество, помимо Чижикова, его коренастая жена Аксинья, две дочери с кавалерами и младшенький паренек лет двенадцати от роду. Наблюдая за трапезой, Степан думал о своей семьей: Хорошо бы также пировать, Варьку замуж выдать и… можно готовиться к вечному покою. Сколько еще рабочих сезонов он протянет в добром здравии? Парочку. А дальше кто-то должен подать стакан воды под старость-то лет.

Затем все вышли на общее празднество. Ребятня плясала хороводы, старухи и бабы готовили чучело к сожжению. Совсем маленькие играли в снежки, иногда к ним присоединялись и мужики, которые, по всей видимости, где-то успели накачаться самогоном. Возле дома Чижикова Федор раздавал бутылки с бледно-мутной жидкостью за барыш. Детей, таким образом, становилось больше. Наступило всеобщее детство в преддверии весны. Лишь где-то вдали черным пятном стояли колхозники и не решались влиться в праздничный хоровод. Среди всей суматохи Степан встретил жену с дочерью. Стоило Варе отойти от матери как свора деревенских девчонок и мальчишек обступала ее хороводом, корчили ей рожи и приговаривали, чего же она не ищет мужа. В чудном этом обычае добрый христианин Степан с легким неприятием усматривал повадки немытой погани, от коей Русь и в лучшие свои времена не очистилась до конца. И сам он когда-то по молодости вытворял всяческие непотребства на Масленицу, смывая грехи святой водой на следующее утро. Только со временем Библия наставила его на путь истинный, поэтому ни один блин не полезет ему в рот, пока дочь не окажется в зоне видимости. Успокаивала его горячую кровь только мысль о приближающемся посте, величие которого должно покрыть и обуздать буйную греховность сельской молодежи. Каждый год одно и то же от праздника к празднику.

– Сашек, а ты как своих дочерей-то выдал? – решил поинтересоваться Степан у протянувшегося к блинам делового человека.

– Да как-как… на Федю только посмотришь, и страх берет – посмеялся Чижиков в рыжую бороду – Вот наглецы и приструнялись сразу. Даже не думали до брачной ночи ручонки свои совать, куда не надо.

Зима еще не сдала позиции до конца, поэтому в небе Степан заметил признаки скорых сумерек, мужичья налетало все больше и больше. Когда зажгли чучело, хоровод начал все сильнее походить на шабаш.

– Скоро будем сеять! – крикнула бабка у костра.

Федор подобрался к Степану и шепнул:

– А мы сегодня неплохой урожай собрали уже – и усмехнулся. Затем протянул стакан самогонки – отметим? Обещали же магарыч поставить!

Степан с опаской смотрел в стакан, откуда круговорот мутной водицы уже засасывал его с головой. Не успев оглянуться, он уже оказался в хороводе. Полыхающее чучело грело душу и манило ближе и ближе. Бабий смех отдавал эхом, и, казалось, будто это чучело дьявольски вопит. Границы тела размылись, и Степан забыл себя, вспомнив только на следующее утро с назойливым криком петуха. Степан спохватился о дочери и, найдя ее, начал рассматривать промежность на предмет проникновений, чем только больше смутил. Более всего Степан бежал осмеяния и морального остракизма со стороны односельчан в случае порчи дочери. Это было страшнее даже чем попрание хлеба во время трапезы. Хотя и это отче старался строго пресекать за столом. В случае чего кричал на дочь, а иногда приходилось применять розги – только бы хлеб, богом данный не пропал зря, только бы не упустить из рук собственную плоть и кровь. Отчасти карательные меры помогали держать себя в узде и самому Степану, особенно после Масленицы, где память подводила его и вызывала смутные сомнения и вину на всякий случай. Однако на селе косо никто не смотрел, значит нечего стыдиться.

Работа на Чижикова приносила стабильный доход, благодаря чему стала возможной починка крыши. Постепенно накопления позволили приобрести утраченную лошадь. Степан починил сани и стал рассекать на них по селу, потихоньку освобождающемуся от снежных оков. Первая трава напоминала о близящемся посеве. И тут христианин Степан сойдется с любым язычником в том, что удел человеческий не небо, а земля.

Однажды, возделывая землю на своем участке, этом ничтожном пяточке у самого края села, за пределами коего лишь бесплодные поля да дикие леса на десятки километров, внутренний его земледелец, глубоко пустивший корни и через них впитавший почвенные соки для усердного взрыхления земли и не менее усердной посадки картофельных семян, ощутил дуновение свежего, но холодного пронизывающего ветра со стороны леса. Ветер этот сродни тому, что испытывает земледелец в опасливом ожидании охотника, опустошившего лес. Сделав ладонь козырьком, Степан углядел фигуру, пробирающуюся через заросли. Человек возник, словно из ниоткуда. Степан интуитивно сжал в руке тяпку, не зная, что с ней будет делать в случае нападения. Подобно партизану какой-то богом забытой войны, подошел человек к хозяину участка. Нельзя не заметить чудных шнурованных коротких сапог, которые надеты с аккуратным костюмом: Темно-синий пиджак с брюками чуть обнажали жилет на черных пуговицах, темный галстук ослаблено свисал с ворота темной рубахи. Поверх этого накинут серо-коричневый распахнутый бушлат.

– Уважаемый! – приветствовал он Степана – Далеко ли в вашем селе трактир?

– Трактир? – Степан удивился слову царских времен.

– Прошу прощения. Наверное, рюмочная… – незнакомец посмотрел на Степана сбоку. Второй глаз, почему-то не шевелясь, уставился в неизвестную точку, застыл, когда остальное лицо развивалось во времени. Присмотревшись, Степан понял, что и остальная половина лица, где находился этот глаз, абсолютно статична. Ни сразу до него дошло, что это маска, призванная восполнить утрату половины лица. Маска копировала целую часть точь-в-точь: Левый карий глаз, левая ноздря, левая щека, левая половина усов и губ. Симметричный полумесяц держался на маленьких круглых очках.

Что под маской – подумать страшно, поэтому Степан машинально ответил:

– Да, рюмочная! – и указал вглубь деревни.

– Благодарствую! – человек чуть наклонился, казалось, будто подмигивает, когда один глаз моргнул, а второй остался неподвижен. Уверенным шагом неизвестный двинулся вдоль главной дороги, в правой руке держа продолговатый темный чемодан и вдыхая полной грудью воздух, позабывшийся в потоке бытия. Он еще не решил, нравится это ему или нет – помнить, держать в себе хоть толику прошлого, не расточая накопившуюся энергию.

Переступив порог рюмочной, тело пропустило легкую дрожь при соприкосновении барабанных перепонок с гармоникой, используемой на потребу местным пьянчугам. За стойкой принимал Федор.

– Пиво у вас есть? – уточнил посетитель, резко выделяющийся в своем одеянии.

– Конечно!

– Две бутылки, пожалуйста.

Взяв чемодан подмышку, человек забрал бутылки с темной жидкостью и понес к ближайшему столику, где его ожидал максимально невзрачный мужчина в поношенном пальто. Поставив бутылки на стол, человек в маске спросил:

– Как же тебя здесь величают, «Genosse» Gottlib?

Собеседник подавился пивом, лихорадочно осматриваясь по сторонам.

– Ладно, ладно… – усмехнулся человек, чуть придерживая маску в районе челюсти – только по-русски.

Собеседник подождал пока человек сядет, затем наклонился к нему и шепнул:

– Не шути так больше! Нас могут раскрыть даже здесь.

– В таком случае, почему именно здесь? Один только этот шум приводит мои уши в состояние напряжения, сейчас не очень-то желательного.

– Потому что в этой дыре нас будут искать в последнюю очередь. Меня заподозрили, скорее всего… – Готтлиб присосался к бутылке точно младенец к соске – Тоже выпей приличия ради.

– Исключено – отрезал незнакомец, постучав пальцем по маске – Как ты себе это представляешь вообще? Даже если бы у меня была такая возможность, не торопился бы прививать себе дегенеративные привычки. Уверен, что раскрыли?