Роман Краснов – Звезды под твоим окном (страница 10)

– С-спасибо… – Варя робко отвесила поклон, как учили с детства. Страх перед незнакомцем сковал не хуже десяти слоев крестьянской женской одежды. Она стояла как вкопанная, наблюдая за наклонившимся мужчиной в странном одеянии.

– Присаживайся, дома все-таки, – сказал он неожиданно по-доброму.

Варины ноги не поддавались, никак не гнулись под стул, она лишь медленно поворачивала голову вслед за движениями гостя. И сама бы рада присесть, тело отказывается с поразительным упорством. Сейчас она подобна заскорузлому дереву, которому не хватает влаги для податливости. Хоть росинка бы попала. Отец оставил на подоконнике медовуху – единственную жидкость в доме на данный момент. Недолго думая, Варя сделала пару больших глотков. В чем отличие от просто жидкого меда она естественно еще не знает, но скоро узнает.

– А вы, правда, из-за границы? – полезли из нее первые вопросы спустя некоторое время.

– Стал бы я лгать, – ответил он, не поворачивая живой стороны лица, поэтому показалось, что голос возник из воздуха. Затем он повернул лицо и глаза стали смотреть в разные стороны, но целый глаз все же оценивал Варвару – Хочешь узнать как там подробнее отца? Естественно хочешь, молодое тело стремиться познать этот мира из ощущений, без посредства слов… До богини плодородия тебе еще далеко, но рыжий бутон волос твоих восхитителен. Особенно когда его освободить.

Слова эти ударили в грудь с такой ясностью и священным трепетом, что стены отчего дома казались теперь сковывающими, давящими в купе с десятью слоями одежды, душа стремилась освободиться из под гнета этих мертвых материй.

Курт коснулся текущих волос. Поцеловал маленькую кисть, впитывая губами телесные соки молодой становящейся женщины. Варя одернула в испуге руку и начала медленно отходить к выходу. Постепенно она переходила от медленного неуверенного шага к быстрому, насколько женское тело позволяет, бегу. Курт же начал преследовать ее, наблюдая за грацией тела под слоями одежды. Красный сарафан на ней манил его точно быка на красную тряпку, но он в предвкушении сладостной победы смаковал процесс. Они вышли на поляну за домом, красный багрянец наполовину уже скрылся за горизонтом. Трава покалывала пятки, Варя выдыхалась, так что пришлось скинуть тяжелый доспех сарафана, за которым синие кружевные панталоны последним рубежом предохраняли ее. Лес за поляной в своих распростертых объятиях позволил скрыться бедной девушке. Войдя следом, Курт внимал мерному шепоту листьев, танцующих по мановению ветра, и соприкоснулся с деревьями: от одного к другому он гнался за нимфой, избавившейся уже и от панталонов. Белизна молодого тела, упругие персики-груди, обнажающиеся перед взглядом преследователя при каждом повороте ее, огненно-рыжие волосы свисали до гладких плеч, ягодицы сокращались при беге точно бьющееся сердце загнанной лани – все это стремился отведать ненасытный следопыт. Затем она запнулась о корень огромного красного дуба и пала прямо к его корням. Вдыхая аромат ее тела, Курт выставил копье на вооружение. Он снял маску, и Варя узрела перед собой изглоданную временем рану: Впалая глазница перетекала в обнаженную изодранную щековину, в глубине коей виднелась часть зубов. Череп равнодушно смотрел на нее, и Изнанка еще больше испугала Варю, она начала отползать вглубь дубового лона, пока не уперлась в самый притык. Затем Курт снял остальную одежду и налег на добычу. Острие копья пронзило жертву, и хлынула кровь, нежелательная, но необходимая. Она видела только каменный орешек его зада и ощущала гладкую спину, которую обхватила тонкими руками, пока он оставлял по всему телу свои незримые знаки: Впился зубами и в зрелый зад, всю грудь излобызал ненасытным ртом, а затем присосался к губам. Ей казалось, что он высасывает из нее остатки души, так что приготовилась отдавать себя без излишка, закрыв глаза навеки. Обширная крона дуба укрывала их от начавшегося дождя. Утвердив себя, Курт водрузил тушку Варвары на плечи и понес к дому по колючему полю, освещенному уже лишь бледной луной. В руках он нес одежду обоих. Мелкий весенний дождь щекотал их спины.

Спал Курт, сколько потребуется для восстановления энергии тела. Пробудившись, он не обнаружил в доме Готтлиба. Степан оповестил возле грядки, что тот решил сходить в лес пораньше.

– Ничего страшного, догоню – сказал Курт, оглядывая опушку.

– Даже на пасхальную неделю не останетесь? – спросил Степан, стирая пот тыльной стороной ладони – Жалко, у нас такие куличи бабы пекут, ух! Только началась неделя.

– Вы, христиане, всегда умели подрезать у язычников самые важные, жизнеутверждающие праздники, стоит отдать должное…

– А ты не христианин, чтоль? «Иван» – милость божья. Мне поп давно еще рассказывал.

– Если бы ты только знал… что твой Бог не ведает милости. Когда ты смотришь в небо, видишь ли ты там кого-то?

– Я вижу небесный Кремль, который оберегает всех нас. И тебя глупого тоже – Степан перекрестился, задрав подбородок.

Курт прищурил подвижный глаз:

– Созерцать любишь больше, чем созидать, значит. Не мудрено, ведь созидания ради нужен поступок, подразумевающий необходимость движения. А на счет язычества не беспокойся – у всех народов празднества примерно совпадают с природными циклами.

– Эх, что-то Варька вылеживается долго, пора уже печь ей! – Степан обрадовался внезапному озарению, спасавшему от векового спора, – Пойду разбужу.

Иван-Курт надел бушлат и услышал собачий лай за спиной: Двое «Разинских» подходили к дому, о чем-то перешептываясь.

– Да это ж наш человек! – сказал один и достав наган, направил его на Курта.

– Ну че, пидор, за базар-то отвечать будем?

– Я тороплюсь, господа! – ответил Курт, анализируя обстановку, – Что же вы вчера не зашли вечером? А лучше ночью…

Пес рвался с цепи при виде чужаков с оружием.

– Шавка, заглохни! – один из бандитов пристрелил пса. Наблюдая за этим, Курт нащупывал что-то за спиной. Двое подошли впритык и наставили оружие вновь. Курт поднял руки.

– Выкладывай ствол! – в ответ на молчание бандит сказал, – ну ты че дурака-то включаешь? Доставай! Пусть с тобой пахан разберется.

– В ботинке – сказал Курт, наклоняясь.

– Погодь! – остановил его тот, что без пистолета, – я сам, а то еще фокусы твои щас терпеть…

«Разинский» наклонился к ноге. Второй смотрел прямо на Курта, держа парабеллум в нескольких сантиметрах от его лица. Затем левой рукой Курт, молниеносно сделав выпад, отвел пистолет и, резко вытащив из-за спины правую руку, рассек горло, как крыло самолеты рассекает облака. Земля оросилась кровью. Второго Курт отшвырнул ударом ноги, возле которой тот возился. Он хотел было подняться, но медного цвета железный кастет, спаянный с рукояткой ножа, вмял ему нос в недра лица и он повалился наземь, издавая короткие стоны. Навалившись на тушу, Курт замахнулся, как некогда это делали родоначальники благородного сословия, и погрузил лезвие по рукоятку в телесную мякоть. Окровавленное лезвие он вытер о неподвижную спину, и оно вновь заблестело под лучами утреннего солнца.

Забрав пистолет, со всех ног Курт побежал через лесную чащу к границе, пока не наткнулся на рыщущего в подкопе Готтлиба. Когда застаешь голого землекопа прямо за делом в свете ясного дня, а не в глубине норы, либо умиляешься, либо стыдишься за него. Но у Курта не было времени на эти чувства, его интересовал только один вопрос:

– Du haben es mir nicht gesagt, aber wie kann ich während der Operation mit dem Zentrum in Kontakt bleiben?1

Обернувшийся Готтлиб застыл, как и подобает землекопу, в полном хладнокровии, крепко-накрепко прижав обеими руками саперскую лопатку к груди точно спасительного идола.

– Hans2?

Кажется, Маркс писал, что при отчуждении результатов труда рабочий превращается в товар, в вещь, которая продает себя капиталисту выживания ради… Я ощутил себя еще более ничтожной вещью под грудой тел, по сути таких же ничтожных вещей, вот только я был живой, наверное… Честно уже не знаю как определить… Я же людей убил! Стрелял по ним… и даже тогда будто рука сама знала что делать, будто тело подавило меня и действовало по своей воле, потому что я бы в жизни не смог стрелять в людей… Это я вообще был? Зачем в милицию подался? Цветы уже скукожились. Плевать. Даже не знаю, сколько времени проходит между морганием. Хотел бы я, чтобы веки не опускались. Может, удастся договориться с этим мужиком на небе, которому мать вечно какие-то молитвы отпускала? Блять! Постоянно забываю, что его не было и нет… так бы хоть веки мне попридержал… Вроде товарища из органов не было здесь секунду назад.

– Проснулся? – спросил он, заглядывая мне в сонные глаза, – Лечащий врач сказал, что ты скоро на поправку идешь. Еще неделя.

Моргну, и исчезнет он. Сотру с лица земли одним движением век! Сейчас только опустятся они…

– Не засыпай, говорю! Обухов! – влепил мне пощечину. Больше смущает что я не чувствую ничего, но веки перестали опускаться, значит мною можно управлять извне! – Как выпишут, обязательно загляни к товарищу Ежову в «Большой дом». Литейный проспект №4…

Исчез! Или я моргнул? Или не я? Цветы тоже пропали… Таня любила… Ну вот, снова будто мне проламывают грудь насильственно выдавливая остатки слез. Снаружи не чувствую, а внутри еще как чувствую! Я ощущаю… что этой медсестры здесь еще не было. Блондинистая вытаскивает из под меня утку. Стыд какой! Белизна ее формы усыпляет сильнее, но единственное что еще как-то удерживает на плаву, так это красный крест на левой груди. Такой выпуклой…