Роман Краснов – Звезды под твоим окном (страница 11)
– Чего грустишь, боец? – она чуть приподняла подбородок и стала меня рассматривать. Поджав нижнюю губу, ведет пожирающий взгляд медленно вдоль моего тела, и я автоматически съеживаюсь. Она определенно знает обо мне больше, чем следует. Лучше любой анестезии отвлекает от уныния этих стен после всего случившегося. Наверное, это чудовищно неправильно, но я хочу… хочу забыть об этом. Вытерла мне слезы, спасибо… надо сказать…
– С…СП….
– Да не за что, боец! – подмигнула, чуть улыбаясь. Какие воздушные у нее волосы! Может, все-таки есть тот мужик сверху? И он послал ее в знак милосердия?
– А есть тот мужик сверху? – спрашиваю, жадно глотая воздух. Я, кажется, приподнялся.
– Сверху-то? – какую же херню я сморозил, коли она так смотрит недоуменно! – Сверху есть, да не про вашу честь… Ты лучше о себе думай, видишь, уже двигаться больше стал, можешь попробовать встать. Давай, помогу.
Она вложила мою руку в свою белесую ладонь с красными ногтями. По мне прошла легкая дрожь. И вот я встал, покачиваясь. Если упаду, еще месяц лежать, но она поддерживает меня за талию сзади и как-то странно дышит в спину.
– Аккуратно, – нежно говорит, надеюсь, не заметит мурашки на моей коже – Тебе повезло, обычно в таких ситуациях вообще не выживают, а у тебя все конечности на месте.
– Все-при все? – удостоверился я и помолодел лет на пятнадцать, судя по голоску. Резко развернулся, чтобы видеть ее и попятился назад теперь достаточно уверено.
– Все-при все! – успокаивающе ответила, нажав пальцем на кончик моего носа, – Я проверила. Ходить у тебя получается отменно. Молодец.
– П-правда? – почему-то чувствую себя голым, хотя под белой накидкой, наверное, ничего и нет. Кровь уже достаточно по телу разлилась. Ноги обрели стойкость, даже слишком уверенную. Лучше лечь назад под одеяло.
– Правильно, ложись, – говорит, закрывая дверь на ключ, – Тебя никто не побеспокоит, ведь ты герой сегодня такой подвиг совершил, первый шаг это всегда подвиг.
Не нравится мне этот ее игривый тон. Подбирается ко мне медленно.
– Расслабься. – Гладит рукой мою грудь, точно растирает целебную мазь, а может и растирает, черт их знает этих врачей. Присаживается возле меня на краешек кровати, на удивление широкой для одного пациента, – как же это тебя так угораздило-то?
Не знаю, что ответить, но чувствую что нужно:
– Опасная работа… – надеюсь, прозвучало не слишком пафосно.
– Ох, какой… опасный, – страстно сделала акцент на последнем слове, сняв белую шапочку. Только щас заметил, что губы накрашены красной помадой, – тебе помыться бы, все-таки долго тут лежишь.
После этих слов начала снимать с меня накидку. Затем достала из-под койки тазик с губкой.
– М-может, я сам? – все тело содрогнулось при соприкосновении губки, – я уже в состоянии себя обслуживать.
– А я и не обслуживаю, обыкновенная человеческая забота, – губка дошла до моего рабочего инструмента. Она макнула в тазик и начала натирать пах медленно и нежно, играясь с прибором, – Поэтому и пошла в медработники, нравится людям помогать, вообще люди нравятся. Особенно тело человека, такое мягкое и податливое как глина, таящее много загадок. Тебе нравится?
Прибор к тому времени затвердел в своем становлении, но тут же начал размякать.
– У меня тоже девушка раньше в меде училась, на биофаке…
– Понимаю о ком ты… Наверное, ты любил ее, – заглянула мне прямо в глаза и я не смог отвести взгляд. Но и на вопрос ответа не знаю, если честно, поэтому разрыдался ей прямо в грудь, к которой она меня трепетно прижала, зачем-то распахнув халат. На ближайший час я забылся между грудей медсестры, мы говорили о работе в больнице, я осторожно изучал ее тело.
– Ты занимался хоть раз этим? – спросила она и готовила к работе инструмент, массируя его, но он никак не мог оформиться окончательно: Чувство вины перед погибшей Таней упорно сопротивлялось во мне под натиском возбуждения.
– Ну… – замялся, инструмент был неисправен, как не смазывай, напряжение сковывало с каждым ее приближением, – было один раз, но уже не помню ничего.
– Ты не хочешь этого? – вопрос звучал предельно серьезно, учуяла мой страх пойди. В голосе слышалась нотка разочарования, точно меня смывают в унитаз. Почему-то не хотелось расстраивать и эту женщину.
– Мне кажется, не могу, – проскулил как дрожащий на холоде щенок. Незнакомая тетя вот-вот заберет в свой темный страшный мешок.
– А почему? Тебе нужно расслабиться… – голос становился тише и тише, а на меня напал легкий озноб, как после посиделок у Тани… Рука водила по всему телу и, касаясь инструмента, вызвала легкую конвульсию. Она взяла мою руку и поднесла к лону, влажная выпуклость которого расслабила меня слегка. Затем она резко села на меня и начала нещадно эксплуатировать мое тело, по максимуму используя его производственные мощности. Целуя меня в губы, в грудь, в шею, она пытается заставить меня увидеть в ней такую же вещь, как и я сам, но я почему-то не мог – в этом-то и вся проблема, и без того она пугающе хрупка, как елочная игрушка. Я ощущаю это, касаясь тонких рук и мягких грудей. Но, учитывая ее пылкие извивания, отчаянные попытки вовлечения меня в производственные отношения, продуктом которых на выходе должно получиться удовольствие, отчуждение труда сейчас идет в ее пользу, она довольна, она тихо стонет, а я спокойно, насколько это возможно в моем положении, наблюдаю за тем, какую пользу приношу обществу в лице этого конкретного его представителя. Заплатил сполна медработнику, если его можно считать пролетарием. На самом деле она помогает мне забыться, и я бесконечно благодарен. Еще пару возбуждающих движений и у меня получится!
– Попробуем у стенки? – вопрос звучал скорее как приказ. Что делать, повинуюсь. Она уперлась руками в стену, выставив бедра передо мной. Я ждал команды «Заходи!»
– Для тебя особое приглашение нужно? – немного грубовато спросила она из-за плеча. Когда я вошел, получил героя труда, – Быстро учишься!
Затем совершил возвратно-поступательные движения, доводя заготовку до нужной ей формы. Повернувшись ко мне облицовкой, она поручила мне работу на сверлильном станке. Грубая материя прочно зафиксирована в тисках моего тела, можно сверлить.
– Требую перерыва! – выдыхаясь, объявил я через время.
– Перерыв нужно завоевать в классовой борьбе, боец!
К концу смены я лежал как выжатый лимон. Она закурила сигарету и предложила мне. Отказался, легкие и без того в трубочку скрутились. Светает на улице. Сколько времени меня эксплуатировали вообще?
– И каково это – убить человека? – резко спросила она, пуская кольца дыма.
– Не знаю, не уверен, что это был я, когда стрелял по ним. Просто действовал наобум, чтобы выжить.
– В следующий раз соблюдайте меры предосторожности за работой! – надев шапочку набекрень, она побрела к выходу, держа в руке медицинский халат. А я сразу уснул.
Наутро, когда солнце слабо дает о себе знать, окрашивая небо в оранжевый цвет за сеткой длинных ветвей, а из-за двери все еще выступает полоска света, мама сидела возле моей койки. Увидев ее, я прикрыл срам одеялом.
– Меня к тебе не пускали сынок! – грушевидная женщина причитала, перекрещиваясь по поводу и без. Давно ее не видел, – Слава богу, живехонек!
– Давно ты здесь, мама?
– Да вот пару минут назад зашла. Как ты?
– Вчера пробовал ходить. Думаю, без особых повреждений, так что не переживай так уж. Живой, обошлось, – от нее разило перегаром, – ты опять пила?!
Мама разрыдалась мне в грудь, причитая «Слава богу». То как она проигнорировала мой вопрос, взбесило меня. Она по-прежнему боится оставлять меня одного в Ленинграде, до сих пор зовет назад в деревню, но я уже пустил корни в городе, если это можно сделать. И все же судорогой сковывает грудь, дышать становится труднее, и постепенно с влажными глазами я просыпаюсь и не хочу больше засыпать никогда, не видеть того, в чем считаю себя виноватым почему-то. Может потому, что не достаточно пытался уберечь ее от алкоголя? Может это вовсе не тиф ее погубил, а спирт, призванный обеззаразить желудок?
Вскоре меня выписывают. Перед выходом из больницы слышу смех с верхнего этажа, так и манит. Медленно поднимаюсь по зову. Из ближайшей двери доносится. Заглядываю, а там сидит медсестричка с пациентом хихикает. Сразу узнал его… не настигла пуля…
Довольный сидел, балакал что-то медсестре и, завидев меня, замер. Но оглянув спящего на стуле рядом милиционера, успокоился, видно почувствовал безопасность. Заулыбался, обнажил свою пустую пасть. Пистолет свисал из кобуры милиционера довольно соблазнительно: Выхвачу сейчас и укокошу гниду, белые стены, простыни, халат медсестры и бинты на его теле – все окрасится. Он и с кровати соскочить не успеет, как я довершу начатое. Сейчас мое тело дрожит уже не от страха, руки ходуном ходят. Но ведь милиционер проснется и меня повяжут, невзирая на справедливость… Мама расстроится, сколько мне дадут за него? Лет десять минимум. Прибью на улице – тоже выследят наверняка рано или поздно. Жить в бегах – не для меня. Не в двадцать же лет… Но как же тянется рука! Проще на него не смотреть… Все равно свое получит после больницы, зря охраняют что-ли?
Лучше наведаться к Ежову как и просили. В «Большом доме» просторные коридоры меня привели к его кабинету. Наверное, заждался уже. Сколько там прошло после нападения, месяца три. Стучу в дверь. Вхожу после разрешения.