Роман Краснов – Звезды под твоим окном (страница 24)
– Не сживут, если ты будешь блюсти границы себя.
– Правда? Ну, границы я уже усилил, да вот только шпион пробрался. Пробрался внутрь.
– Но шпион-то всего один, а вас целое государство, – приговаривала Мария Ивановна, дергая за щеки Ежова. – Госюдарство хоросеее, госюдарство сииииильное.
– Товарищ Ягода не похож на сильное государство, особенно сегодня…
– Ну – в голосе Марьи слышалось сомнение, перетекающее в неудовлетворение – Ягода тот еще фрукт… Гнилой фрукт…
– То есть как гнилой?
– Понимаете, мягкотелый он какой-то что-ли… Вроде и дела хорошие делает… Да надежности не видно в нем никогда. Полумеры какие-то… Уж как не намекала ему, все проку никакого, терпеть уже невозможно. Зашел бы хоть раз, что-ли…
– Понимаю вас… В самый ответственный момент… человек бросает…
– Да, да…
– Страна нуждается, а он…
– А он… – Мария тяжело вздохнула и усыпила Ежова теплой струей воздуха.
Ежов увидел сон, в котором Ленин спустился с небес и выжег у него на груди награду за поимку шпиона. Затем спросил:
– Товарищ Ежов, вы работать собираетесь?
– Так я же поймал уже шпиона! – удивился маленький Ежов. Ленин был высокий-превысокий и уходил высотой своей в небо, где царствовал уже коммунизм, пока еще не видимый с крестьянской земли.
Затем резкий холод обдал все лицо, Ежов открыл глаза.
– За работу, говорю, Ежов! – Мария стояла с пустым стаканом над ним. На лице он ощутил холодную влагу.
– Если жена узнает о вас, она меня убьет!
– Вот именно! Брысь! – Мария Ивановна согнала его с мягкого дивана на твердую землю, где он продолжил поиски решения поставленной проблемы: Значит, Ягода имеет какое-то отношение к троцкистам?! Подумать только! Все это время буквально через стенку как я и думал. Ежов побежал к Сталину.
– Я выяснил у жены Томского, о ком шла речь в письме – говорит он, выдыхаясь, – Прозвучала фамилия Ягоды!
– Уверен? – Сталин пристально смотрел на Ежова, зажав под усами трубку.
– Точно не могу сказать, как он связан с троцкистами, но жена Томского сказала, что он «Ненадежен».
– Вот оно как… Ну она опытный человек. За словом в карман не полезет, – Сталин погрузился в глубокую думу, не доступную разумению Ежова, поэтому тот решил подождать, гляди и выдаст какое-нибудь решение проблемы. И Сталин выдал. – В общем, от греха подальше пока его уберем с поста куда-нибудь. А вам, товарищ Ежов рекомендую занять возникшее место…
– Я? – у Ежова закружилась голова вопреки наставлением вождя.
– Ну, а что? Вы человек исполнительный если судить по вашем прошлым заслугам… Посмотрим как вы себя проявите на новом месте, – Сталин пожал плечами, пустив облако дыма.
Настал этот миг, когда Ежов может взять ситуацию под полный свой контроль! Он выдохнул полную опасений грудь, главное держать бывшего начальника подальше… наверняка после смещения он начнет предпринимать действия. Выйдя из кабинета Сталина, Ежов хотел было пойти снова к жене Томского, но вспомнил, что дома его ждет жена собственная. Но прежде чем идти к ней, он добрался до ближайшего телефона и набрал Обухову.
– Леша?
– Да, Николай Иванович!
– Новостей нет по поводу преступника?
– Пока тишина. Уже с полгода в Выборге сидим. С тех пор, как на пропускном пункте грузовик их заметили на въезде в город, больше никаких находок.
– Понял тебя. Как жена поживает?
– Потихоньку учимся грамоте. Уже месяц за швейной машинкой работает.
– Замечательно! Успехов вам!
– Спасибо, Николай Иванович!
– Только Алексей… сам понимаешь, она имела контакты с преступником, так что внимательней с ней. Иногда тоже как-нибудь ненавязчиво спрашивай что-нибудь о нем.
–… Понял вас, товарищ нарком. – Несколько угрюмо ответил Обухов.
– До связи! – Ежов положил трубку.
Как обычно водитель вез его домой, в лапы к жене, точно сперматозоид, прошедший тщательный опаснейший отбор, в объятья яйцеклетки. Упершись подбородком в кулак, он смотрел с заднего сидения в окно и силился оживить ощущения пребывания рядом с Марией – теплее, безопаснее и надежнее, чем в застенках НКВД.
В своей квартире Ежов встретил не только жену, но и товарища Шолохова, который, впрочем, уже уходил. Включив свет в прихожей, нарком не сразу узнал квартиру: Всюду развешаны портреты с какими-то мужиками, хотя Гоголя муж узнал сразу. Они пялились на него, как на незваного гостя. В зале стоял круглый стол и два стула, видимо парочка сидела весь день здесь.
– Геня, а что это такое ты с нашей квартирой сделала? – Ежов крутился на месте, оглядывая стены, увешанные картинами, точно помещение было выстроено для натюрморта, в котором живой человек явно был некстати.
– Из салона многое на время пришлось перенести. Там ремонт идет, поэтому небольшой салон будет у нас, если ты не против… – Евгения брезгливо бросила эти слова на пол, а Ежов исступленно смотрел на них и не хотел подбирать – Почему так долго-то?
Ощутив холод этой небрежности, Ежов выдавил одно слово: «Работа». На самой широкой стене было развернуто белое полотно, а напротив настроен проектор. Жена достала с полки бобину с кинопленкой и сказала:
– Гонец с работы твоей принес сегодня днем.
Иногда Ежов, дабы побаловать жену, доставал из тенет специализированного ознакомления некоторые заграничные фильмы, которые по большей части только ей и нравились.
– Что на этот раз? – спросил он, пытаясь снять отяжелевший за день бушлат, пропитанный потом, махорочным дымом и легкой тревогой носителя.
– Говорят, страсти какие-то… Вот на ночь хотела насмотреться – она улыбнулась, поправив завитые недавно кудри и втягивая тем самым мужа в очередное нежелательное путешествие – Хочешь со мной посмотреть?
Ежов кивнул, чтобы не расстраивать жену и они сели напротив разворачивающегося полотна: Поначалу изломанные линии огромных, уродливых букв выбивали зрителей из автоматизма восприятия, но затем они переключили свое голодное до событий внимание на деформированное пространство города.
– Я не понимаю немецкого, – шепнул Ежов, пытаясь выглядеть расслабленным.
– Ничего, я буду переводить по ходу просмотра, – жена его успокоила и перевела первый же отрывок с изломанным текстом – «Специальный выпуск! Ярмарка в Хорстенвалле! Впервые развлечения на любой вкус!»
Затем желтушное лицо с впадинами глаз сверлило Ежова взглядом, парализовывая его истощенное за день тело. Глаза зрителя невольно, точно прожекторы пытались раскрыть лунатика, крадущегося тенью по искривленному пространству города, и в тоже время боялись раскрыть. Зоркий глаз наркома притуплялся, постепенно опуская веки, однако кто-то рядом сказал: «Разбудите его!» И открыв глаза, Ежов обнаружил себя в открытом гробу, фонарь, мотылявшийся где-то вверху, бил по глазам. Когда он вылез из гроба, его окружил некий город, среди искривленных построек, лишь отдаленно напоминающих сталинский ампир, не было не души. Огромные продолговатые дома уходили бесконечно вверх, не давая заглянуть за пределы себя. Вереница фонарных столбов, тускло освещающих узкие переулки, вела только в одну сторону. Стоять на месте было небезопасно, что подсказывала резко заигравшая где-то вдали флейта. Она издавала заунывный свист бурных ветров, подгоняющих незваного гостя. Ежов ускорял шаг, пока не вышел на площадь, ветвящуюся бесконечными улочками во все стороны. Флейта звучала все громче и громче, затем к ней присоединился мерный цокот копыт. Ежов пытался выбрать наиболее безопасный маршрут, лихорадочно осматривая каждое из бесконечных ответвлений центральной улицы, если понятие центра применимо в данном пространстве. В итоге он выбрал переулок, змеевидно уходящий в зеркальную глубь. Стены переулка тоже состояли из зеркал, отражающих Ежова бесконечно влево и вправо, поэтому он старался не смотреть по сторонам, а лишь бежал от нарастающего цокота копыт и флейты. Бежал к границе этого пространства, только бы граница существовала! Чем быстрее он бежал, тем интенсивнее становился цокот копыт, который, в конце концов, стал бить по ушам, как и назойливая флейта, которая резала и била, резала и била, резала и била…
Она била все сильнее по рукоятке ножа, чтобы, наконец, пробить мою грудь. Била и кричала что-то вроде «Muere maldito estalinista!»3. Это я уже мог разобрать отчетливо. Страх вернулся так внезапно, что я не сразу понял, сон это или реальность. По-русски я умолял ее прекратить, а руки уже сами делали дело – пытались дотянуться до пистолета в кобуре снизу, сдерживая при этом натиск. Затем лицо залило кровью, и я не понял, кто из нас умер. Протерев лицо, я увидел лужу крови растекающуюся вокруг нее, лежащей на полу. Словно в лихорадке я выбежал из дома и увидел, что на выстрел слетелся ближайший караул анархистов, который видимо здесь ожидает меня уже давно, поэтому я выбежал через переулок и под градом свистящих пуль, перебирался от дома к дому, иногда стреляя в ответ. В кого-то даже попал. Своего отряда я так и не нашел, а солнце продолжало припекать. Впереди виднелись какие-то отряды, кажется это не анархисты. Я стал кричать, размахивая руками. Отряд приблизился ко мне на расстоянии нескольких метров и начал палить из пулеметов, я скрылся за бетонным заграждением посреди дороги, в обратной стороне анархисты уже приближались. Стрелявшие по мне сейчас кричали тоже на испанском, кажись они почти все в черном… Надо же фашистов не узнать!!! Идиот… Прибежавшие анархисты вступили в перестрелку. Я оказался сплющен между стеной анархистов и фашистов, и стены эти сужались, продолжая выдавливать меня из жизни.