Роман Краснов – Звезды под твоим окном (страница 22)

В) Идейные. Здесь все сложно. И дело не только в троцкистах и сталинистах. Эти привыкли собачиться на крыльце. Проблемы у меня возникли с одним типом. Кажется, «Нагорный» у него фамилия. Его морщинистое лицо с большим носом было натянуто на полностью лысый череп головы. Форма смотрелась на нем смирительной рубашкой, так как он говорил со мной с постоянно скрещенными руками на груди, будто все, чтобы я не сказал, он не одобрит. Все началось с моего замечания по марксистской матчасти, что классовое сознание не всегда совпадает с классовой принадлежностью. Дочитав «Разгром» товарища Фадеева, он ответил мне, что я пытаюсь оправдать интеллигентов таким вот образом и что Маркс нигде такого не писал.

– В прочем, плевать мне, писал или не писал… – добавил он, сплюнув табак. – Скоро Сталин всех этих русофобов добьет окончательно. Туда им и дорога.

Сказал бы я ему, конечно, что без интеллигенции нам смерть, да не стал с ним спорить, как меня и предостерегли ленинцы, разделившие мое замечание в целом. Среди них тоже идут постоянные споры о том, нужна ли смертная казнь. Многие поносят бедного Ягоду за мягкотелость перед врагами. Другие же не понимают, почему заключенным ГУЛАГа вообще нужно платить деньги. В общем, с кем не заговори, обязательно найдется, о чем поспорить.

Г) Отбитые наглухо. Иначе назвать не могу. Если честно, их не всегда отличить от идейных, так как любят они лозунгами щеголять особенно на допросах. Как-то раз при мне один, срываясь на допрашиваемого урку, вызвал его на кулачный бой. Снял с себя портупею, френч да на заднем дворе давай махаться. Урка, конечно, все зубы потерял, но и этого с фонарем под глазом уволили.

В столицах контингент этот больше клонится в сторону большинства идейных и карьеристов, насколько могу судить. «Разинского» еще раз привели на допрос уже без Пивоваркина. И слава тебе господи, Маркс, Ленин и Сталин, что не пришлось запугивать его как-то особенно. Расписал куда кто и как да отправился на заслуженный курорт в лагерь. Только точного местоположения всей это братии он не выдал и выдать не мог. И че делать?

«Защита социализма – интернациональный долг коммунистов» – вставил между матами командир. И когда он это сделал, мы с пацанами не на шутку пересрались, потому что куда нас вообще отправят, было решительно не ясно. Это единственное, что было сделано решительно… Но ничего, щас стою хоть и третий час подряд, но все же целехонький, осматриваю… степь. Было бы удобно расположить границу с узкоглазыми где-нибудь вон за тем ручьем, который как два полужопия разделяет овраги, но…

– Аслан, почитай нам а? – окрикнул меня напарник.

Я застегнул ширинку и пошел к будке.

Среди нас всех сколько-нибудь образованный, наверное, только я. Вот и просят меня почитать перед сном. Дети малые. Ночью в степи прохладно, долго спать я не привык. Часок-другой и хватит. Тем более нас пулемет «Максим» охраняет. Вот нахрена такая дура нужна нам здесь? Начальник погранзаставы отвечает, мол в прошлом году перебежчики какие-то под прикрытием камышовых зарослей перебрались через границу, пришлось усиливать охрану. С тех пор отсюда никто не убирал «Максима». Надеюсь, в мою смену не будет никаких перебежчиков. И их в итоге действительно не появилось, потому что из холодной степи хитрожопые командиры решили отправить меня в горячую Испанию… ИСПАНИЮ! Я сопротивлялся, как мог, но мне сказали, что в качестве образованного добровольца меня будут хранить как зеницу ока где-нибудь в тылу.

В Марокко мне и еще нескольким «добровольцам» в руки вложили по мосинке, которые клинит каждые пару выстрелов и на том спасибо. Местные приняли меня за своего благодаря моей армянской наружности. Только здесь я понял, что всю жизнь с самого рождения меня вели на казнь по длинной дороге, просто очевидно это стало только щас, когда угроза жизни из каждого утюга кричит во все горло. Из каждого окна каждого изрешеченного пулями дома на этой угробленной дороге! Наш импровизированный отряд обосновался в полуразрушенном доме на третьем этаже. Все они о чем-то шушукались на своем, и мне стало страшно за себя уже здесь, когда мы еще не столкнулись с врагом. Издавая эти странные нечеловеческие звуки, они посматривали на меня, среди них были даже женщины, одна из которых мне подмигнула. Кажется, они звали ее «Blanka». Одета она была, как и все в темно-зеленую военную форму с закатанными по локоть рукавами, на босу ногу шлепанцы обнажали ступню. Вдруг среди потока неизвестных звуков я уловил более менее знакомый английский. Худой усатый американец или англичанин в огромных очках подошел ко мне и спросил с акцентом:

– Russians?

Я хотел ответить, но товарищ одернул меня и, отведя чуть дальше сказал, чтобы я не трепался с ним. Информацию собирает гад. Теперь парализовали еще и мой язык. Я мог только идти, куда ведут и молчать.

– Eric! – американца позвали шушукаться дальше, мы остались стоять в стороне как прокаженные.

Вокруг начали рваться бомбы. Многие из нашего отряда начали стрелять, выкрикивая «No pasaran!» Я отошел вглубь этажа и стал осматривать винтовку, чтобы ее не заклинило во время нападения внутри здания. Первым на этаж поднялся солдат в красном берете и зеленом комбинезоне, я всадил ему пулю в грудь, и он рухнул в шаге от меня. Не знаю, врага ли убил? Вроде другая одежда… Лихорадочно отступая назад, я столкнулся с этой женщиной, Бланкой. Мы обернулись друг к другу, и она спросила что-то.

– Чего? Я не понимать, по-твоему! – пытался я кричать сквозь шум пальбы и взрывов, хотя сам себя уже минут десять как перестал слышать.

Мы выбежали на улицу через задний ход. Она вела меня куда-то сквозь разрушенные дома и дороги, заполненные горящими скелетами машин и трупами лошадей. В ушах стоял звонкий гул. Солнце вошло в зенит и потихоньку начинало запекать нас на открытом воздухе. Покрасневшая кожа Бланки шелушилась на ветру. Наконец, мы зашли в небольшой домик, где какая-то старуха-повариха угостила меня пловом с курицей и острым перцем. Курица, правда, какая-то костлявая вышла. Сказал бы я ей, да все еще себя не слышу, только звук зубов, перемалывающих пищу. Звуки выстрелов либо еще действительно были слышны либо еще не выветрились из моей головы окончательно, поэтому я оглядывался каждую минуту, всего колотило в ожидании того, к чему не приготовиться… то есть внезапной смерти, если допустим они узнают, что русский партизан здесь засел и захотят бросить сюда гранату. Бланка заговорила со мной очень ласково, я, наконец, в помещении расслышал ее спокойный приятный голос. Она коснулась моей руки и помогла мне унять дрожь, успокоиться. Правда, ее черные глаза, будто пожирали меня в это время. Старуха убрала за мной тарелку и ушла куда-то, оставив нас наедине. Понимая, что этот миг возможно один из последних в моей довольно короткой жизни, я захотел прижаться к Бланке как можно ближе и заснуть. И прижался к ее мягкой коже, она шептала что-то на своем, что-то похожее на колыбельную, зарылась ладонями в мои волосы и чесала, наматывая кудри на пальцы, поцеловала меня в лоб, а когда я после этого поднял голову, в поцелуе уже сомкнулись наши губы. И нет больше той длинной дороги, по которой меня с самого рождения вели на казнь, нет войны, взрывов и смертей, нет больше страха за жизнь, словно и не родился еще. Потом Бланка взяла меня за руку и повела в какую-то комнатушку, где только тусклый свет лампадки отбрасывался на наши лица. Ее губы шевелились очень странно, постоянно переливаясь в улыбку, глаза загорелись. Она сняла с себя форму, оставив шлепанцы на ногах, и спустилась мне по пояс. Язык ее тела говорил о предстоящей битве и о том, что мне предстоит сыграть в ней ключевую роль…

Ветер накатывал наглыми валами на стены здания, хрупкость которого он ощущает сейчас, пытаясь уснуть. Вал за валом ветер ударяется об окна, просачиваясь в щели и вызывая дикий свист, нескончаемость которого сводит его с ума. Дождь начинает по капле выстукивать на козырьке наружного окна марш надвигающейся энтропии, вызывая в его воображении быстро протекающий процесс коррозии оцинкованного козырька, усиливающегося ветра, который в итоге сдувает и весь дом. Разбирая здание по кирпичикам, по досточке грабя комнату, ветер добирается и до него самого, навсегда отрывая от земли. Он экономил электроэнергию для того, чтобы прожить как можно дольше, не для быстрого расточения себя… Поднявшись над столом, за которым только что пытался уснуть, Ежов стал дожидаться скорого утра. На столе лежала книга Троцкого «Преданная революция», над которой Ежов просидел всю ночь, и которая чуть не вогнала его в отчаяние своим антисоветским пафосом. День обещает быть продуктивным.

Стук в дверь кабинета. Вошедший Ягода обеспокоенно объявил:

– Ежов, собирайся, срочно нужно к Сталину! Слишком много сводок по Испании пришло. Не знаю, что делать… – в трясущихся потных руках он держал толстую кипу бумаг, что сразу бросилось Ежову в глаза: Взрослый человек на таком ответственном посту и так боится… Где же это видано-то?

Но еще больше нарком удивился, когда с начальником наведался в кабинет к Сталину. Он стоял возле открытого окна и проводил какие-то манипуляции с черной курительной трубкой.