Роман Краснов – Звезды под твоим окном (страница 21)

– Сначит ви, косподин Тухачевский самолично бивали на полях сражений? – спрашивает он, любуясь выправкой маршала. – То есть толжны по тостоинству оценить нашей фооружение. Как человек фоенный…

– Действительно впечатляет, но не нарушаете ли вы тем самым Версальский договор? – Тухачевский вращал пальцами пустую рюмку.

– Ах, та нам эти условия кажутся не спрафедливыми. Нельзя же оставить без сащиты дом, зная, что у соседей оружия намного польше?

– Справедливо… – мотив Симфонии снова проигрывался в голове маршала, когда он думал о вооружении. С таким маршалом как Ворошилов дом не защитить, подумал он, вспоминая увиденный за весь день парад неисчислимого войска. Он хотел спросить про химическое оружие, но не стал рисковать и, отказавшись от шнапса, покинул генерала.

Последние сомнения развелись с встречными аплодисментами в Академии среди офицеров, когда Тухачевский представлял своего заместителя на преподавательском поприще. Поэтому он заходит в кабинет к Сталину, на лице которого видит некоторое сомнение, словно оно передается от человека к человеку как болезнь в целом уверенных людей.

– Да, товарищ Ворошилов делает много для развития армии. – Взгляд Сталина зацепился за карту за спиной Тухачевского. Красными флажками были усеяны области востока СССР и запада Европы. Тухачевский не разглядел где именно и удивился, что есть какие-то стратегические планы, о которых его не осведомили. Напряженный сосредоточенный взгляд Сталина бороздил карту. – Но стране… все-таки нужен более сбалансированный подход. Поэтому я и настоял на вашей кандидатуре в качестве маршала.

– На подготовку по плану Ворошилова может не остаться времени… нельзя же оставить без защиты дом, зная, что у соседей оружия намного больше?

Сталин в замешательстве пустил струю дыма над ними. Они смотрели друг на друга в плохо скрываемом напряжении и ожидании чего-то.

Отделы НКВД по архитектурному строению и психологическому умонастроению друг от друга отличаются не сильно. О как сказанул-то! Здесь, конечно, так не разговаривают. Выборгский отдел маловат в сравнении с Московским, единственное, что могу сказать. В выборгский отдел, куда привязал меня товарищ Ежов, я впервые прибыл в качестве сопроводителя «Разинского» на допрос. На улице стояла такая знойная жарища, что можно было утопить всю улицу только сняв и выжав до нитки одежду. Из окна машины я увидел здание, где буду работать ближайшее время. Трехэтажный утюг, – и здесь все дома такие по-европейски причудливые, о чем я недавно рассказывал преподавателю, вытянув билет посвященный эпохе Петра, который после шведов разбавил классицистическими новшествами старые постройки – усеянный сверху кирпичными треугольниками, под палящим солнцем, казалось, растает как кусочек торта. Хотя по утрам во время смога иногда утюг этот выглядит как корабль, разрезая стену тумана, плывущий куда-то вперед. Что же это из меня льется и льется-то? Какой-то неиссякаемый источник… как же это Варя из школы рассказывала… метафор! Во!

Так вот внутри здания наконец-то повеяло прохладой. Ветерок гулял по пустым коридорам. Вообще довольно непривычно видеть такое. В милиции у нас суетились все. «Работают у себя в кабинетах» – чуть ли не шепотом пояснил мне комендант.

Структура здесь стандартная для отдела: Функционируют основные три этажа. Третий этаж отведен полностью под архив, где копятся толстые папки с делами, и охраняют это все два любителя порезаться в картишки, о чем, конечно же, никто не должен ничего знать, кроме таких же любителей, которых как оказалось здесь не мало. Второй и первый этажи занимают кабинеты следаков разных рангов, которые, сверкая звездами на фуражках, во время перерыва, как по сговору все выходят в коридор, высвобождая из кабинетов накопленный сигаретный дым, кто столовую, кто к знакомому в другой кабинет. В это время атмосфера сгущается, и коридоры заполняются духотой и шумом. А самым свежим местом становится, как ни странно читальный зал архива, если не поднимать ворохи пыли, конечно, резкими движениями папок.

Двигаются они все в любом случае, будто по строго заданному маршруту как роботы на колесиках. Пока проходил мимо них чуть не запутался опять весь. Потом только узнал, что здесь есть еще и подвал под задержанных, куда нам собственно и нужно было отвести «Разинского» на допрос. Там было еще жарче, чем на улице. Все было в решетках, коридоры здесь, куда уже, чем наверху. В затхлой духоте камер я чуть не разделся по пояс, другие же стояли по стойке смирно, точно сделанные из тугоплавких металлов, и отдавали честь Пивоваркину, который мне говорил, что здесь нужно будет пройти условную стажировку для опыта. Как мне рассказывали, иногда в подвале становилось настолько жарко, что заключенных выволакивали без сознания и откачивали. Пивоваркин меня естественно попросил присутствовать на допросе все для того же опыта. Допросная находилась за толстой стальной дверью на десяти тысячах замках, не знаю, сколько мы ждали, пока их отопрут. В центре комнаты с зарешеченными окнами стоял стол с писчей машинкой и лампой, по левую сторону висел портрет Железного Феликса, по правую – наш флаг красный. И какой-то особенно низкий потолок, даже как-то неудобно стало… жить. «Разинского» посадили на железный стул, следователь сел за стол на венский стул. А я так в сторонке наблюдал. В довольно вежливой форме следователь задавал «Разинскому» вопросы, пока не пришлось перейти на повышенные тона и мат, так как задержанный, мягко говоря, отказывался отвечать. Все что удалось выяснить – это, чем занимались «Разинские» на селе. Про шпиона и внутренние порядки урка наотрез отказывался говорить. Пивоваркин, тоже наблюдавший за этим цирком, достал из кобуры пистолет, взял его за дуло и рукоятью как молотком принялся отбивать кисти «Разинскому». Выглядело все это неприятно. И, видимо, заметив на моем лице отвращение, Пивоваркин уже за дверьми сказал, что иногда только так и приходится проводить допрос.

– Это точно законно? – спрашиваю его.

– На самом-то деле не очень, но без труда не выловишь рыбку из пруда. Ты же вроде даже убивал, мне рассказывали… чего такой мягкотелый-то?

– Ну… приходилось защищаться. Но здесь же по сути первому нападать надо. Непривычно. Неужели и мне придется это делать?

– Ты же ставишь целью поимку шпиона, а его тоже надо допрашивать как-то будет и имей в виду, что в шпионы берут людей куда крепче, чем эта шпана уличная! – Он показал большим пальцем на дверь, возле которой мы стояли.

Затем «Разинского» отправили на временное пребывание в темную камеру, а меня в свободное плавание, вернее даже в относительное свободное циркулирование по зданию отдела. Потому что циркулируют тут все по таким же закономерностям, как и кровь в организме: В течение нескольких дней следователи бегают с этажа на этаж между архивом и своим кабинетом в поисках необходимых деталей для ведения дела, иногда могут съездить на опрос свидетелей или подозреваемых, чаще всего их привозят сюда. Затем надышавшись архивной пылью и сигаретным дымом, наслушавшись от начальников упреков в долгом ведении дел, многие идут вниз в поисках отдушины, являющейся по совместительству частью работы – допрос, где можно вдоволь поорать и сбить костяшки кулаков. Сколько разных признаний я наслушался за лето. Продажные милиционеры жаловались на маленькую зарплату, спекулянты, перебравшиеся из деревни, жаловались на нашу власть в целом, иногда по ошибке всякая мелочь к нам попадалась вроде воров и мошенников.

За время работы здесь по взглядам, которые на себе я ловил, могу выделить условно несколько типов НКВДшников по их отношению к работе и т.д.:

А) Роботы. Их я так прозвал, потому что ничего кроме работы видимо для них не существует в жизни. Они будто смотрят сквозь тебя. Спина вечно согнута над кипой бумаг, из кабинета выходят только в архив. Создается впечатление, что живут они тоже только здесь, как тоннельные крысы и дневной свет им виден разве что в окно. Скорее всего, у них ни семьи, ни друзей толком нет, вот бедолаги и находят смысл жизни здесь. Таких здесь на самом деле не очень много и работать с ними удобно, без лишних церемоний бумажки заполнят, дело изучат. Правда, как и я, они пригодны только для протокольных допросов. Насилие при допросе они вообще не котируют. Хотя один такой затесался даже среди исполняющих смертный приговор. Случайно зашел к нему в кабинет, перепутав дверь. Я спросил, не отягощает ли его такая работа, на что он ответил, что пустить пулю в затылок намного проще, чем пытать живьем человека.

– В средневековье самым гуманным считался топор, рубящий головы. – говорил он, закуривая после очередной смены. – Сейчас же заключенный даже не знает, что его казнят. Сознание гаснет по щелчку пальцев буквально. Даже психологических мук нет. Мне только спусковой крючок спустить и все.

С тех пор я старался внимательно читать табличку на двери, прежде чем входить.

Б) Карьеристы. Не могу сказать, много ли их, но дело иметь с такими приходится нередко. Сразу же почуял презрение к себе, увидев, как смотрят на меня. Любят поспрашивать новичков за устав да попридираться к мелочам. Берут только те дела, которые позволят им продвинуться повыше. Вероятно, они и «раскрывают» продажных милиционеров. Частенько в коридоре среди них слышу разговоры о военных, с которыми они в ладах. Ходят постоянно небольшими группами не меньше двух человек. Любят вступать в союз с отбитыми или роботами, чтобы докопаться до какого-нибудь троцкиста из идейных и премию получить за раскрытие «пособников троцкистов», вот только троцкистская литература берется идейными из спецхрана для того, чтобы «знать врага в лицо», и ничего не попишешь. Естественно карьеристы принимают все доносы от доходяг – ложные и не только. Часто с роботами у них на этой почве возникают стычки: Роботы тычат в нос статьей о ложных доносах, а карьеристы пытаются отмахиваться нормой, которую надо сделать по раскрытым преступлением в год. Даже не пытаюсь вникнуть в эти тонкости, иначе увязну как в болоте и сожрут с говном меня одни из них. Но разок видел, как доносчиков отправляли в милицию.