Роман Краснов – Звезды под твоим окном (страница 20)

В дверь постучали.

– Кто это так поздно может быть? – произнесла слух Юлия и открыла дверь. На пороге стоял мужчина в черном костюме, на орлином носу держались круглые очки – А Дмитрий Дмитриевич? Проходите!

Мужчина держал под мышкой большой широкий конверт, а в руке бутылку шампанского и когда увидел Тухачевского, обнял его.

– С повышением, Миш! Как раз хотел немного отметить и дать оценить тебе одну мою вещицу… новую. – Дмитрий достал из конверта виниловую пластинку.

– Давай оценим. – Тухачевский поставил ее на граммофон. Шампанское разлилось по бокалам пенистым золотистым морем.

– Надеюсь, они получат, что хотели! Хотели ведь пафос и героику. Получите героический классицизм! – Игла встала на дорожку пластинки.

На протяжении десяти минут вместе с шампанским по их телам разливалась грозная мелодия скрипки и пианино, нарастая к середине композиции, затем барабанная дробь ускорила действие композиции, пафосные духовые сменялись лиричной скрипкой. Звуки всех инструментов слились в единую симфонию, закончившуюся медленными ударами барабана.

– Понимаешь, им нужна ведь революционная романтика, а не «Ода на восшествие на престол…» – Тухачевский хотел подняться с кресла, но ударившее в голову шампанское усадило его назад.

– Уверен? По-моему Сталин как раз и настаивает постоянно на этой царской помпезности. По крайней мере, такие ощущения у меня вызывает архитектура, им одобряемая. – Дмитрий суетно кружил над ним ястребом.

– Нет, Дима, ты не подумай. Мне все понравилось…

– Но понравится ли Сталину? – Дмитрий поправил очки – Ведь сапожник непритязателен во вкусах… И в этом вся проблема!

– Дело не только в его вкусах справедливости ради. Вся эта канитель с соцреализмом, понимаешь… нужно, прежде всего, решать политические задачи, пропаганда идеи все дела… Сейчас просто не лучшее время для… искусства, Дим.

– То есть ты тоже против настоящей музыки? – на лице Дмитрия мелькнула разочарование – Тот ли это самый Тухачевский, которого я знал? Который был согласен со мной в порядке высших сфер…

– До высших сфер дожить надо, Дим…

– Но нельзя же, чтобы в искусство лез сапожник!

– И не только в искусство… – Тухачевский вздохнул. Преодолевая гравитацию после шампанского усилившую свое действие, он поднялся и похлопал Дмитрия по плечу.

– Я бы еще понял, если бы такой как, ты стоял у руля. Человек, ценящий музыку… искусство… высшие сферы. Но этот изверг – ни в какие ворота!

Тухачевский успокаивал, как мог своего друга, слова которого тем временем бурно лопались пузырьками шампанского в голове под отпечатавшийся мотив симфонии, и образы бесконечных марширующих солдат с выставленными вперед штыками, сминая все на своем пути, затмевали в памяти весь прошедший день.

Утром в поисках спасительной таблетки от головы Тухачевский обошел новых коллег высшего состава под предлогом знакомств, в ходе которых встретил все больше и больше противников Ворошилова. Все больше предложений он услышал по модернизации упреждающих ударов по врагу: Противопехотные мины, не убивающие вражеского солдата до конца, а делающие его калекой для нагрузки на экономику врага, газовые бомбы замедленного действия, снаряды отравляющие продовольствие и воду… Среди вороха подобных предложений одно бронебойной пулей прошило его с ног до головы: Военачальник предложил, намекнуть Сталину в личной беседе на смещение Ворошилова как неэффективного сотрудника. В подобном ключе Тухачевский еще не освещал свои военные реформы.

Но выделить на это время мешали постоянные делегации в Англию и Германию. С другой стороны, там он мог проверить реальное количество своих сторонников. Облачаясь в форму рядового, Тухачевский посещал консперативные квартиры вербовщиков. Как правило, стены там были увешаны вариациями буквенных и цифровых шифров. Два-три человека денно и нощно придумывали наиболее эффективный шифротекст для передачи людям в Москву и Ленинград. По их словам, число готовых поддержать маршала росло с каждым месяцем. Был среди них один, к которому Тухачевский заходил отдельно. Еще беспризорником Стас Карпухин бегал по улицам отстраивающегося города и воровал да бился с другими сорванцами стенка на стенку, пока не попал под гребенку колонии Макаренко под Полтавой, где мягкой педагогической дубиной из Стаса попытались выбить все улично-уголовное дерьмо, довольно глубоко въевшееся за прошедший сензитивный период развития личности. После службы в армии Стас для себя решил, что улично-уголовное дерьмо можно сублимировать в куда более романтизированную стезю советского офицера, статуи которому начали вырастать по всем городам на каждом шагу. Муштра приучила его к риску более организованному, чем он привык на улице. Тем лучше для его импульсивного нрава, потому что войны как назло не предвиделось ближайшее время. И только товарищ Тухачевский на своих лекциях заочно пообещал «самую кровавую мясорубку в истории, если мы не…». Впрочем, нерадивый курсант прослушал, что было дальше, и забегал по пятам за Тухачевским, пока не дослужился до офицера, сопровождающего маршала в числе немногих на заграничные делегации. Тухачевский приказал оставаться в посольстве Германии на время. И вот Стас здесь уже три года, а войны все по-прежнему нет! Стас порой задумывался, а не обвели ли его вокруг пальца, как уличную шпану? Думал он так, пока не последовало предложение от странного дяди в строгом костюме и маске на пол лица, завербоваться в немецкую разведку. Он представился Иваном Эдуардовичем и говорил на безупречном русском очень мудрено и путано, но при этом очень красиво обрисовывал перспективы войны. Стас согласился, потирая руки. Пришел Тухачевский и сказал, что немецкая разведка и дальше должна думать, что он, Стас их агент, в то время как он уже двойной агент. Тухачевский снова обмолвился о войне, и у Стаса вопросов не возникло, кроме одного:

– Почему этот человек говорил по-русски?

– Тоже двойной агент. Будешь посредником между нами.

– Есть!

Для пущей конспирации Стас переоблачался в студента и посещал университет имени Фридриха Вильгельма, где слушал курс немецкой философии от Ивана Эдуардовича. И как ни странно, в ожидании того, что не выдержит скучнейших лекций и сбежит в тур по Европе, Стас проникся страстным и увлекательным вещанием Ивана Эдуардовича о войне как ценности европейского язычества и как следствие европейской культуры как таковой.

– Война закаляет человечество, отсекая наиболее слабые и больные его части и развивая сильнейших счастливцев, достигших самого расцвета своих сил! – говорил он на русском для русских же отпрысков белоэмигрантов – Потому-то по славной рыцарской традиции на войну и отбирались лишь самые лучшие и достойные представители популяции. Война для благородного – вернейший способ использовать свой генетический потенциал полностью.

Речь оратора проникала в каждую частицу его молодого организма через уши и наэлектризовывала тело. Стас ощущал себя в такие моменты более достойным и готовым сворачивать горы, чем обычно. Затем лектор ждал, когда заряженные студенты вытекут из аудитории и заговаривал непосредственно со Стасом.

– Ко мне приставили человека из ведомства, – Иван Эдуардович отвел Стаса в подсобное помещение, – Придется тебя с ним познакомить, дабы отвести какие-либо подозрения заранее. Я объясню ему, что ты «наш» человек. Это ясно? – Стас медленно кивал, мысленно сбрасывая бомбы на какие-то города, закалывая штыком врага, обливая его свинцовым дождем, голыми руками проникая в грудную клетку и вырывая сердце, затем его неся на острие победного знамени. Иван Эдуардович приблизился к нему еще на шаг и треснул леща, заставив сосредоточиться на холодном безжизненном глазе, казалось, проникающем в самое нутро, – И только попробуй выкинуть что-нибудь эдакое, понятно?

Стас закивал, мысленно нанимая специальных людей, чтобы принимали бесчисленные нагрудные награды, потому что на груди его самого уже не хватало места. Он не заметил, как уже сидел в мюнхенской таверне и распивал пиво в окружении двух агентов германской разведки, один из которых претворялся, подмигивая Стасу или просто моргая – черт его знает. Они шушукались на немецком. Иван Эдуардович постоянно кивал в сторону Стаса, что-то о нем рассказывая. А человек из ведомства, которого он назвал, кажется, «Gotlib», оценивающе оглядывал парня. Так и хотелось врезать по нацистской харе, уже развязав войну, но Стас вежливо и сдержанно давил лыбу, насколько привык это делать перед высшим командованием.

Тухачевский также просил Стаса передавать Ивану Эдуардовичу собственные сообщения. К примеру, надо было передать, что чекисты стали присматриваться к его фигуре, поэтому и их нового лидера придется устранить и т.д. Пытаясь понять весь этот хитроумный план, Стас запутался в своих извилинах и ограничился простой передачей информации.

Тухачевский тем временем смотрел на молодые лица своих сторонников и иногда спрашивал что-то вроде:

– Я-то понятно, а вы зачем мне помогаете? Вроде молодые еще.

Каждый отвечал:

– Вот именно, что молодые! Хочется уже скорее заиметь какие-нибудь военные заслуги. Это ж такое событие будет, когда вы к власти придете! Тем более в такой момент.

Мысль о том, что люди могут руководствоваться теми же мотивами, что и он, приходила Тухачевскому нечасто, но когда это происходило, он растворял ее в муштре собственных мозговых структур по парадам мировой военной истории. Будучи свидетелем многих военных парадов в европейских странах, он взирал на экипировку солдат, авиацию и пехоту, морской флот, артиллерию и вооружение регулярной армии. Давно это перестало его удивлять по-настоящему. Однако с недавнего времени солдаты Германии начали носить странные значки на повязках и чем-то зацепили его. Он ходил по Берлину и осматривал людей, среди которых видел все меньше и меньше евреев. Протестующие, когда-то заполоняющие улицы, куда-то подевались. Хотел зайти в сувенирную лавку, дабы купить дочке подарок, но она оказалась закрыта. Один немецкий генерал пригласил его к себе на рюмочку шнапса.