Роман Кашин – ЛЕГЕНДЫ ЗИМЫ. ВЕРБА И ГРАНИТ (страница 2)

– Леш, Леша… – тронула меня за локоть Мэри-Энн и наклонилась к самому уху, чтобы было слышно сквозь окружающий шум: – После всех останься, Лера попросила.

– Угу, – сказал я.

– Не угу, а останься, знаю я твои «угу», – девушка твердо взяла меня за локоть и чувствительно тряхнула.

Многозначительно подняв брови, я неопределенно кивнул и (чтобы не врать прямо в глаза) повернулся налево, присоединившись к очередной разгорающейся дискуссии:

– Ну прямо «Сумерки», скажешь тоже! Сон Татьяны об Онегине – нормальная байроническая фантазия. Герой, отмеченный печатью рока, это нормальное литературное и поведенческое клише своего времени…

Валерка по прозвищу Лизандр тут же оживился:

– Ой, к нам присоединилось литературоведение! Позволь тебя спросить, «отмеченный печатью рока» это какой?

– Носитель внутренних противоречий, неоднозначный, возможно даже, морально амбивалентный, открытый как добру, так и злу… но при этом обязательно способный на поступок. Такой персонаж внушает трепет, героине интересно покорить эту силу, развернуть ее потенциал в созидательное русло.

– Ну! – Валерка, торжествуя, обернулся к притихшей Стелле, прятавшейся за бокал красного вина, – а я что говорил?

– Ты только что сказал, что Татьяна в линии с Онегиным это Белла и Эдвард из «Сумерек» своего времени! –возмутился я.

– И где я неправ?

– Примерно везде. Ты сравнил ширпотреб с великой классикой, а это уже тянет на расстрел томиком «Войны и мира».

– А если без ссылок на великих, своими словами, а? Слабо?

– Отчего же «слабо»… Я могу согласиться, что Эдвард это пятая производная от байронического героя, только это не аргумент, потому что таковы вообще любые герои женских романов, они все роковые красавчики, недоступные, яркие и опасные. Это не байронизм, а беспримесная биология – в патриархальном обществе статус женщины напрямую зависел от статуса «прирученного» самца.

– Значит, «Онегин» это «Сумерки» – ты сам только что сказал.

– А тебя не смущает, что Белла, «приручая» Эдварда, не его перевоспитала, а сама «перевоспиталась» в вампиршу? Ничего себе разворот к доброму, светлому и созидательному…

– Так это и есть новаторство «Сумерек»! Татьяна, героиня патриархального времени, могла только во влажных снах придумывать себе рокового любовника Евгения. А в реальности – страдая из-за скандала с дуэлью – вышла по расчету за престарелого, но статусного самца.

– То ли дело твоя бесподобная Белла…

– А моя, как ты изволил, «бесподобная Белла» – героиня нового времени, сильная и независимая. Она «приручила» сразу двух статусных самцов, Эдварда и этого самого, как там его?...

– Джейка, – послушно выглянула Стелла, тут же снова спрятавшись за фужер.

– …Джейка! И заручилась поддержкой всей его семьи.

– Другими словами, девушка крутила хвостом сразу с двумя, после чего ради плюшек переметнулась к нежити. став упырихой. Я ничего не перепутал? Это пример женской силы, а то в быту такое поведение по-другому называется, нет? На ум приходит выражение «низкая социальная ответственность»…

Покрасневший Валерка хотел что-то возразить, но меня обхватили сильные руки и развернули пред гневно сверкающие очи Марины. Манекенщица выпалила, адресуя слова моему оппоненту: «Плачь, Лизандр, ты спутал Татьяну с недалекой шлындрой, позор!», после чего приблизила свое лицо к моему:

– Не увиливай, морда. Если не останешься, я перестану с тобой разговаривать. И других подговорю. У Лерки к тебе серьезный разговор, последнее время сама не в себе, – Мэри-Марина сверкнула на меня серыми глазами, подправила лакированный завиток на прическе и уткнулась обратно в тарелку с одиноким куриным крылышком.

– Понял-принял, – вздохнул я. – А желание приговоренного?

– Это можно. Я могу даже тебя поцеловать. Потом – если ты захочешь, – и Мэри состроила зверскую рожицу, скривив блестящие от куриного сока губы.

– Жаль, тебя не видят поклонники твоего сценического образа. Такие предложения бы посылпались интересные...

– Ты меня услышал, – девушка двумя пальцами указала сперва на собственные глаза, затем на меня. – Аннушка уже разлила масло.

– Понятно, все по классике – меня убьют не враги-интервенты, а простая русская девушка…

Я хорохорился, как мог, но на самом деле ситуация была невеселой, оставаться наедине с Лерой я действительно не хотел. Марина права, между мной и именинницей пробежала кошка, если не черная, то точно не белая и не полосатая.

Все началось с одного «прекрасного» зимнего дня, когда, как обычно, валил мокрый снег и даже снегоуборочная машина, застряв, на полдня перекрыла съезд на Адмиралтейский проспект всему транспорту. Так что до арки Генерального штаба с Петроградской стороны пришлось добираться чуть ли не вплавь.

Лера позвонила мне рано утром. Была она, как всегда, весела, пожурила за то, что я до сих пор не на ногах, засоня и размазня, и выдала одну из своих отвратительных пословиц на английском, что-то вроде «ранняя пташка кушает чего-то там». Как бы ненароком девушка вставила, мол нужна моя помощь – от потекшего радиатора вспучило старый паркет, нужно было нормализовать ситуацию, а у нее, как назло, лапки. И вообще графинЕй рожают не для паркетОв, или что-то в этом роде. Почирикав какое-то время, посулила роскошный ужин и вообще не остаться в долгу. Я поддакнул в нужных местах, пообещав спешно явиться. Кстати о паркете – это были остатки самого настоящего художественного паркета из нескольких пород дерева. Он однозначно был досоветской выделки, возможно даже, старше всех нас вместе взятых. Было бесчеловечно дать ему сгинуть из-за козней прохудившегося отопительного прибора.

Пока я собирался и прикидывал, что из инструментов взять с собой, наступил полдень. Вся Петроградка стояла как влитая, бибикая и тарахтя, как сотня злобных рождественских паровозиков. Каждое движение этой многоголовой механической гусеницы сопровождалось плеском талой воды на обочине – пополам с грязным снегом. Люди шли переваливаясь, как глиняные болванчики, будто подчиняясь движению невидимого метронома. Обходя черные сугробы и загороженные места падения сосулек, они двигались и двигались, кутаясь в темные пальто и прижимая к бедрам огромные сумки.

На память пришли многочисленные литографии с изображениями Петербурга. Не офорты с их живой штриховкой, где каждая линия соревнуется с другой, сливаясь в монотонную или контрастную сетку; и не гравюры – на медной пластинке резец штихеля оставляет выверенные параллельные борозды, которые выглядят всегда строго и классично, как если бы ты смотрел, скажем, не на кучу мусора, а любовался плечом Давида или грудью Венеры. Нет, перед глазами вставала именно литография – белая бумага и отполированный кусок камня, на который валиком наносится цвет. Каждый оттиск добавляет к белому листу новое цветное пятно, и так раз за разом, вот уже конец, но в итоге ты видишь все тот же белый лист, только теперь на нем красуются одинокие пятна. Цветное на белом кажется тусклым, зато сам белый цвет, цвет базового листа – будто бы полностью раскрывается и звучит, как симфония, по-настоящему оживает!

Сейчас я в этом белом цвете видел целый город, сигналящие машины, засыпанную снегом Петроградку, послушно топающих прохожих и себя, встроившегося в этот поток.

– Леха, да это же Леха! – я встрепенулся.

У входа в старый букинистический приветственно тряс своими ручищами великан Николенька. В каждой из них было зажато по портвейну, а оба кармана короткого черного пальто оттопыривала какая-то снедь. Бутылки в его пятипалых оглоблях казались крошечными, вроде склянок с духами.

– Привет, Николетто! Какими судьбами?

– Книги сдавал.

– И каких же шедевров на этот раз не досчитается бабушкина библиотека?

– Ммм, дай вспомнить. «Записки о Галльской войне» Цезаря, «Рассуждения о тщете всего сущего» Транквиллия Севелы, «О медицине» Цельса – старое издание, с ятями, между прочим…

– Убьют тебя родичи, я бы точно убил. Цезарь, это который в «Литпамятниках», с гравюрой на титуле?

– Не, дореволюционный, марксовский, с полосами на корешке.

– С «бинтами»? Тогда не только бы убил, но еще и помучил предварительно. Так что уж ешь-пей – на правах приговоренного к скорой и страшной смерти.

Великан скорчил задумчивую мину.

– Лех, у меня одну не взяли, а домой я ее не понесу – чтобы не палиться лишний раз. Просто не люблю ругань, пала-мала эти все, так-то мне по барабану, сам понимаешь… Может, ты у меня ее заберешь, а?

– Ты товарищу хочешь книгу толкнуть? Ты бывший семинарист или буржуазная кровососущая гнида? Кстати, что и за сколько?

– Селиванов-Каменный, Е Эс, «Тайныя экзерсисы к поиску паранормальнаго. Записки Санкт-Петербургскаго географическаго вольнаго товарищества», издание 1846 г. Мраморный обрез, между прочим, не хухры-мухры.

– Первый раз слышу.

– То же и в «Букинисте» сказали, не издание мол, а полиграфический артефакт, именная сборка с переплетом. Скорее всего, выборка из журналов того времени. Я говорю, какие журналы, вон обложка какая, так они меня на смех подняли. Заведующая объяснила: литературные и прочие журналы тогда прямо в тетрадках выпускались. Чтобы, скажем, уважаемый человек купил пару-другую журналов, расшил, а повести любимого автора связал и перешил в одну книгу. И – специально под нее заказал переплет, во как. Так что, берешь или как?