Роман Кашин – ЛЕГЕНДЫ ЗИМЫ. ВЕРБА И ГРАНИТ (страница 1)
Роман Кашин
ЛЕГЕНДЫ ЗИМЫ. ВЕРБА И ГРАНИТ
Описанная вами юная купальщица с лилией в волосах удивила меня и в немалой степени встревожила. Мы немало наслышаны, мессир, о крепости вашей руки, остроте шпаги и прочих ратных добродетелях, но прошу вас и заклинаю во имя спасения бессмертной души воздержаться от поездок к озеру после вечерней службы.
Верба и гранит
Этот сон я помню очень хорошо. Он регулярно снится мне весь последний год, один и тот же, – заставляя каждый раз просыпаться в тревожном недоумении.
Все всегда начинается с первого шага, который как будто уже сделан где-то за кадром, а я делаю второй – медленно распрямляю ногу и оказываюсь у Львиного мостика на набережной Грибоедова. Солнца нет, пасмурно, может даже, сверху моросит – прохожу между мускулистых львиных тел. Мост слегка качается, убаюкивая, я стою на его полотне, удерживаемом металлическими вантами; доходный дом напротив колышется в такт. И вот уже середина, кажется, что меня смоет поток, бушующий под ногами, но меня защищают львы – мой личный Грибоедовский Тетраморф, лев-охранитель в четырех лицах, без орла, тельца и святого духа. Под защитой Тетраморфа мне спокойно и тепло.
Но поток захватывает меня и несет неизвестно куда, впрочем, известно – на Университетскую набережную. Вот подошвы постаментов, а вот вытянутые львиные туловища. Это пара близнецов, носящих человеческие лица, сфинксы. Их поджарые гранитные тела и облик мертвого фараона дарят мне жизнь, внушают спокойствие древностью закрученных в тугую баранку хвостов. Загадка Сфинкса: какое существо утром ходит на четырёх ногах, днём – на двух, а вечером на трёх? Эдип единственный, кто ответил правильно, но это не спасло от уготованной ему страшной судьбы.
Поток заносит меня в чужую парадную, передо мной широкая лестница и вот, приближается открытая дверь. Этого места я не знаю, но во сне уверен, что отлично с ним знаком. Из двери выходишь Ты, настолько прекрасная, что мне страшно даже смотреть и я отворачиваю лицо. На Тебе шелковый халат в пол, между его полами видны ноги совершенной формы, они сдвинуты пятка к пятке, будто застыли в плие. Ты улыбаешься, видя, как беспомощно я барахтаюсь. Халат раскрывается, слегка обнажая грудь, и оказывается огромными крыльями. Твоя улыбка становится шире, вот обнажились зубы, белые, идеально ровные и очень, очень острые. Крылья поднимаются, открывая ноги, и становится ясно, что что-то не так, совсем не так.
А еще я понимаю, что это не крылья ангела, а…
И тут же просыпаюсь.
* * *
– Я понял, что нет. Но не понял, почему, – стоящий у двери качался из стороны в сторону, возмущенная человеческая глыба с выпученными глазами. Даже кроссовки, измазанные неотстирываемой питерской грязью, скрипели неодобрительно. Мокрый снег комьями падает с капюшона на паркет, плюхаясь в наметившиеся лужицы, словно в дорожную обочину.
– Коленькаааа, зайчииик, – Лера, именинница и хозяйка дома, сделала лицо имени куклы Барби и умильно захлопала длинными ресницами. – Тетя Лера сказала, нет, значит, нет. Домой, сердце мое, чашечку чая с малиной, горячую ванну… потом можешь даже снять куртку, тетя разрешает. Утром подойдешь к зеркалу, посмотришь и все поймешь, я знаю, ты способный. Будь хорошим мальчиком, Коленька, и тетя не будет к тебе приходить с метлой и кружиться по комнате...
Молчаливое вручение помятой белой розочки, тоскливый взгляд (высоко сверху далеко вниз), затем плечи протискиваются в узкий дверной проем, топ-топ-топ вниз по заворачивающейся кругом лестнице и дзынь! – отзывается дверь парадной далеко-далеко внизу.
Лера изящно делает ручкой и, манерно изогнув стан, кланяется восхищенной публике, как тореадор-победитель – прижав руку к сердцу. Бык повержен, трибуны беснуются, овации почитателей, крики «оле!»
«Тете Лере», а точнее Валерии Лезенс, на момент начала событий исполнилось всего двадцать лет, она еще училась. Однако в нашей дружеской компании (где все остальные были минимум на три-четыре года старше) Лера всегда вела себя как старшая. И любила козырять этим при случае, изображая воспитательницу в детском саду для умственно отсталых. Что, разумеется, всех нас забавляло и поощрялось. Я часто думал потом, к чему ей было это, в общем, невинное жеманство? Подобным обычно грешат девушки постарше, кокетничают, что ли, стараются занять свое место в стае... Но Лера тогда, в … году, в этом точно не нуждалась.
Яркая и стройная, а вдобавок неглупая и острая на язык – где бы ни появлялась эта миниатюрная блондинка, она быстро приковывала к себе взгляды окружающих, восхищенные, осуждающие, завистливые... Возле нее тут же организовывалась группа почитателей, ловящая взгляды и хихикающая над остротами, часто, кстати, далеко не безобидными. На мужчин постарше лерины чары тоже действовали, но по-другому, более радикально. Женька, болтливый, как сорока, парень из нашей тусовки, работавший в каком-то вузе сисадмином, рассказывал, что Лере в один день сделали сразу два предложения руки и сердца, оба в кафе, оба с шампанским и цветами и оба раза – солидные мужчины за сорок-пятьдесят. И небедные, мол у каждого на запястье бряцало что-то золотое ценой со средний автомобиль.
– Какое же ты, Евгений Батькович, брехло, ах уши заворачиваются! Да брешет же он как дышит, верьте больше! – всегда вступал при этих его словах Саня Мишлихин, или, если короче, Мишлен. После этих слов они с Жекой вступали в отчаянную перебранку, быстро переходящую на личности, ругались, всерьез обижались друг на друга, после чего один из спорящих удалялся, покидая компанию «навсегда». Чтобы максимум через день появиться снова, с виноватым видом, пакетом немудрящих гостинцев к общему столу и заверениями в вечной дружбе.
Так вышло и в день празднования – короткая перепалка, хохочущая до слез Лера, смущенные (но улыбающиеся) гости, а в конце – очередной хлопок двери, и вот уже Саня, высокий, добродушный, как олененок, и вспыльчивый, как порох, стремглав катится по лестнице, освещая горящей от гнева физиономией потемки обшарпанной парадной.
Кто-то сравнил санино лицо с фуриями, духами мщения. Другой – предложил не рисоваться классической образованностью, а использовать для сравнения салат из свеклы с чесноком, стоящий тут же на столе. И добавил, квантум сатис. Остальные продолжали веселиться, зная, что ссора продлиться недолго. Вновь зазвучали тосты за успех и здоровье именинницы.
К слову о Лере: несмотря на безусловное ее лидерство, наша компания не была исключительно мужской, были и другие девушки, часто не менее интересные, как минимум внешне. Марина, например, была официальной фотомоделью – только не той гламурной кисой с обложки, а настоящим волком своего дела. В свои скромные двадцать три она (начав с манекенщицы при швейном производстве) сама организовала сперва шоу-рум, а затем небольшое агентство. Было забавно наблюдать, как эта жеманная леди с лебединой шеей, укутанная в кремовую пелерину, ругается, как последний извозчик, с заказчиками или контрагентами, чтобы потом – швырнув модным смартфоном в лерин диван, нежным голоском попросить прощения у публики, нацепить маску спокойствия и, никого не спрашивая, затянуть на высокой ноте «ом мани падме хум».
Через минуту новый звонок, и снова – четырехэтажные словесные конструкции, маска, «омни падме», массаж бровей, и опять, и еще, и снова. Доходило до того, что к концу вечера каждый звонок вызывал у всей компании смех вплоть до икоты. Как-то Женька-сорока случайно оговорился, назвав ее Мэри-Энн. Это прижилось настолько, что Марина вскоре даже перепечатала рабочие визитки. Только через полгода она узнала, что речь идет о сестре кэролловской Алисы, которая «не в своем уме». Но возвращать ничего не стала, навсегда оставшись для всех нас Мэри-Энн.
Были и другие девушки, сейчас всех уже и не вспомню. Они приходили и уходили, вымываясь студенческими буднями и рабочей текучкой, а некоторые оставались надолго – так промывает вода речной жемчуг, как говорят. В день празднования Женька рискнул даже привести собственную невесту. В дверь (уже после изгнания не вполне трезвого Николеньки) вошла высокая девушка с каменным лицом и крупными крестьянскими руками, представилась Натальей, церемонно повесила старенькое пальтецо и уселась на диван между мною и Саней, держа спину неестественно прямо. Возникла неловкая пауза, только Женька отчего-то хихикал в кулак. Пауза затянулась, но тут невеста внезапно повернула лицо к Сане и поставленным голосом выдала бессмертное довлатовское из «Соло на Ундервуде»:
– И как тебе невеста?
Сама же продолжила:
– Да прогнал я ее.
– А отчего ж прогнал?
– Медленно ходит и ежедневно жрет.
После чего расхохоталась. Рассмеялись и мы, понимая, что представление было подготовлено заранее специально для нас всех, включая вернувшегося Саню Мишлена, с которым Женька опять уже был не разлей вода.
Снова звучали тосты и здравницы, булькали графины и тренькали бокалы. Внесли заказанную курицу с картошкой. Застучали тарелки, а после них – заскрипели вилки и ножи. Лера подпрыгнула и, каким-то чудесным образом оказавшись выше всех, принялась во все стороны раздавать воздушные поцелуи.