Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 6)

– Дурь это у него в голове. Сам таким был. Ты же знаешь, мать, если из дюжины гребцов хоть одному подфартит, считай, хорошо. Удача к нашему брату сурова. Знаешь ведь.

– Знаю. Но Федор всегда был смышленым и…

Упрямым? И это тоже, но не совсем так. Она не нашла правильных слов. Упрямый – да, но и… Где-то там, очень глубоко, внутри веселого, отзывчивого и всегда покладистого Федора скрывался камень. У их мальчика была очень твердая сердцевина. Она всегда чувствовала это. Словно внутри него был какой-то совсем другой человек, о котором юноша, возможно, и сам не догадывался. Порой это ее озадачивало. Порой немножко пугало.

– Софья Спиридоновна взялась обучить бухгалтерии, – сказал Макар. – Это всегда твердый заработок. Надежный. Парня надо на ноги ставить, мать. А вся эта дурь…

– Макарушка, неужели не видишь, что наш сын восхищается тобой?

– Вот тоже…

– Ты видел его глаза, когда… ну, когда вы с парнями рассказываете?..

– Я уж пеняю на себя за свой болтливый язык, – в сердцах обронил мужчина. И бросил взгляд на Федора. Было видно, что в душе-то он польщен.

– Не пеняй. Нашлось бы, кому рассказать.

«Дело говорит за себя», – любили повторять гребцы. И снова уходили по каналу. Труд их был тяжелым и опасным. И почти всегда за копейки. Ее муж знает, что это. И боится за Федора. Только не усидит их парень на теплом бухгалтерском стуле.

Упрямый? Бесспорно. Но вот и то, что ее пугало… когда ей казалось, что внутри Федора скрывается кто-то еще. Не просто тайный характер, который еще проявится. И тогда она думала: «А вдруг это правда?» И лезли в голову темные мысли, и тяжесть ложилась на сердце. Умом она понимала, что все это бессмысленные глупости, невозможная чушь, но иногда думала, а что если так оно и есть? Вдруг все эти байки, что ходят про гидов, – правда?

На канале болтали о вещах самых невероятных, плели столько небылиц, особенно про ученых и гидов. Оно и понятно, люди их не понимали и побаивались. По крайней мере, относились с настороженностью к тем, кто ходит в туман, хотя и видели, что это необходимо. Львиная доля всех этих россказней оказывалась нелепой выдумкой. Только в эти темные минуты ей казалось: «Но как, если хоть что-то из этих невероятных, а порой и безумных фантазий, окажется правдой?» И тогда ее мальчик… У нее были более чем веские основания прислушиваться ко всем этим историям. К сожалению, были. Основания, связанные с Федором, с их Федором. Ей даже думать не хотелось о том, что Федор может стать гидом. Вещи, которые она слышала, были пугающими. О том, что может произойти в тумане. И особенно о младенцах, которые… не совсем младенцы. И в эти темные минуты, когда подкрадывалось шершавое безумие и тяжестью ложилось на сердце, она думала, что если это сможет его уберечь, пусть уж лучше идет в гребцы. Порой она сама смеялась над собой, порой чувствовала, что балансирует на грани и уже не знает, чему верить. Но уж лучше в гребцы. Потому что если это так и во всей этой болтовне есть хоть крупица правды, то никакой бухучет его уже не удержит.

Она взглянула на мужа, и тут же оба услышали веселый оклик Федора:

– Мам, пап, если не видите, я вернулся!

Она поняла, что необходимо взять себя в руки. Обычно они шутили друг с другом, и, когда женщина обернулась, на губах ее играла улыбка, а тени, залегшие у глаз, были почти незаметны.

– А ты кто? – поинтересовалась она.

– А кто обычно зовет вас «мам-пап»?

– Мам-папом?

– Но вы можете считать меня разносчиком сидра.

– Ладно. Договорились. Поставьте в погреб. И ступайте своей дорогой.

Она бросила взгляд на мужа.

– Может, мы покормим его? – И поняла, что еще чуть-чуть – и улыбка ее будет выглядеть вымученной. – Ужин скоро. – Она добавила в голос строгости. – Но за стол у нас пускают только с чистыми руками.

– Знаю, – насупился Федор. Поднялся на крыльцо и вошел в дом. В их совсем крохотный, но чистенький двухэтажный дом, который они делили с семьей такого же неразбогатевшего гребца.

Женщина вздохнула. Макар пристально смотрел на нее.

– Не думай о плохом, – вдруг попросил он.

Она ответила мужу долгим настороженным взглядом. Щеки ее уже какое-то время не казались порозовевшими.

– Как скажешь, – негромко отозвалась она.

Ворон Мунир доставил свое послание по назначению. И когда перед адресатом побежали буквы, его лицо преобразила тихая счастливая улыбка.

– Наконец-то, – прошептал он.

Сообщение было сухим, сдержанным, ни одного лишнего слова.

«Его манок цел и действует. Сегодня с утра манок выглядел совсем как новенький. Я вызвал Мунира при помощи его манка.

P. S. Думаю, завтра они начнут поиск по всему каналу. Мы сделали все, чтобы Дубна привлекла их наименьшее внимание».

Эта радостная улыбка еще какое-то время светилась на лице адресата. Но потом она померкла. И у переносицы залегла глубокая тревожная складка.

Вторую ночь подряд Федору снились странные беспокойные сны. Он спал в своей крохотной комнатке, уместившейся на чердаке с единственным оконцем, и лунный свет падал на его лицо. Луна набирала силу, войдя уже в третью четверть, и возможно, это она беспокоила юношу, и возможно, легкий ветерок, играющий быстрыми тенями, или что-то иное, но Федор ворочался, и сон его был неверным. Вот и сейчас он проснулся, отчетливо слыша голос Ивана Афанасьевича, строгого учителя начальных классов по критической теологии, о котором, к счастью, он давно уже успел позабыть. Федор не питал никаких сентиментальных чувств к школьной гимназии, окончил ее с грехом пополам, а в день выпуска, когда у многих одноклассников и в особенности у одноклассниц трогательно блестели глазки, а некоторые девочки даже утирали слезы рукавом, он был несказанно рад, что все это тягостное мучение осталось позади. Однако сейчас он почему-то услышал голос старого учителя и увидел его хмурое лицо (Иван Афанасьевич вроде как вообще никогда не улыбался; сказать, что его побаивались, было бы явным недобором, да только беда в том, что предмет его входил в список обязательных). Федор лежал с открытыми глазами, смотрел в окошко, посеребренное луной, а голос «старого цербера», как порой и, конечно, за глаза именовали Ивана Афанасьевича, все еще звучал в нем.

«Когда-то канала не было. Волга здесь просто делала поворот в сторону Ярославля, неся свои прозрачные воды мимо родной Дубны. Потом пришли строители канала, перекрыли реку плотиной, и стало Московское море, Иваньковское водохранилище. И насыпали дамбу, в ней прорыли шлюз номер один. При выходе из шлюза по обоим берегам дамбы установили памятники Ленину и Сталину, двум великим строителям канала».

Голос был сухим и монотонным, и, скорее всего, юноша опять уснул. Потому что голос этот стал озвучивать какие-то странные вещи, и Федор не был уверен, слышал ли он их прежде:

«…установили памятники Ленину и Сталину, двум великим строителям канала, открывшим электричество. Одно – электричество из воды, и второе – электричество из атома. Беречь его они доверили ученым. И прямо за шлюзом № 1, в пятистах метрах строители прорыли канал до Москвы, самого прекрасного города на земле. А Дмитров тогда был всего лишь одним из множества процветающих городов по берегам канала. Потом что-то случилось. Второй памятник Сталину убрали. Так закончилась Золотая эпоха. С этого началось разрушение мира».

Лунный свет бередит лоб спящего юноши, и открывается ему уже не странная, а жутковатая картина. Он стоит на каком-то огромном, обрушенном в воду мосту, обдуваемый безжалостным колючим ветром, и далекие молнии прорезают свинцовое небо. Федор никогда не был на этом месте прежде, но почему-то знал, что где-то на канале оно существует. И вот сейчас с головокружительной высоты моста кто-то сорвался… падает вниз, в ледяную воду. Старый учитель? Федор видит лицо Ивана Афанасьевича под слоем воды, понимая, что и сам находится в этой мутной воде. Лицо удаляется, опускается вниз, к темному дну, а Федор почему-то вынужден следовать за ним. Ему этого очень не хочется; неприятное предчувствие, а может быть, и тревожное знание говорят, что с этим лицом что-то не так. Что оно лишь маска, все более очевидно увлекающая его в ловушку, западню, и надо немедленно всплывать на поверхность. Но, как это и бывает во сне, Федор не в состоянии сопротивляться, сила тяжелая и неколебимая увлекает его все дальше в глубину, заставляя искать ускользающего обманщика Ивана Афанасьевича. Федор движется во мраке, и единственным ориентиром здесь является лицо старого учителя, до того бледное, что кажется, будто оно светится, как речной жемчуг. Юноша уже почти настиг беглеца. И в последний момент он видит, что строгое лицо становится чем-то другим. Прямо на глазах оно меняется, застывая, и превращается в камень. Но не совсем… У самого дна в мутных слоях ила, где маски теперь сброшены, Федор видит, что вовсе не хмурый учитель был предметом его погони. Там, на дне, лежит каменная голова, словно отвалившаяся от огромного памятника, лик ее чуть присыпан, и от этого Федор только укрепляется в уверенности, что голова была здесь всегда и ждала именно его. Юноша отчаянно пытается всплыть, он не хочет видеть того, что – он уверен! – сейчас произойдет, но лишь беспомощно барахтается в недвижных слоях воды. Потом он прекращает свои бессмысленные усилия. А сердце его стучит так бешено, что Федор, наверное, просто задохнется от страха и удушья.