Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 5)
– Да брось ты, сынок. Через три дня его и так заберут. Верну своего старика Дюрасела, как только ярмарка закончится. И заживем мы по-прежнему. Все у нас будет тип-топ. – Сливень подмигнул Федору и, как бы подводя черту под этим разговором, совсем другим тоном поинтересовался: – Так с чем ты пожаловал?
Федор выполнил поручение отца. И, конечно, Сливень по старой дружбе с его родителем не отказал парню в лучшем столике. Хотя его уже пытался забронировать для своей компании сынок высокого полицейского чина из Дмитрова.
– Там на террасе завтра будут одни богатенькие, – пояснил Сливень, – мне ж от них прибыток, как без этого. Но я специально держал лучший столик для кого-то из своих. Ты понимаешь, сынок, о чем речь?
– Ну, да, – не нашелся с ответом Федор.
– Ладно, пусть они у меня тут похозяйничают три дня. – Сливень бросил быстрый взгляд на клетку и тут же отвернулся. Возможно, он даже сам не заметил, как чуть-чуть поморщился, а возможно, Федору это просто показалось. – А там и пора будет напомнить гостям, что
Федор поблагодарил радушного и прекрасного в праведном гневе трактирщика, про себя отметив, что и ему будет завтра чем блеснуть перед Вероникой, и двинулся в обратный путь. Батя уже заждался, да и своих дел полно. Он пытался выкинуть из головы странную историю с белым кроликом, объяснить себе все случайными совпадениями и испугавшим его сном. Пытался, но перед тем, как свернуть с набережной, что-то заставило его остановиться и бросить взгляд на трактир дяди Сливня. Когда он только шел сюда где-то с час назад, еще с пустыми флягами, юноша обратил внимание на забавную игру теней. Так уж вышло, что тени от раздвоенных стволов деревьев над входом в трактир с этого самого места очень походили на кроличьи уши, а сама дверь, лаз в нору, – на мордочку зверька. Сейчас ничего забавного он в этом не нашел. Солнце двинулось к закату, удлиняя тени. Федор стоял и смотрел на еще одно совпадение, и легкая испарина выступила на его лбу. Кролик из тени придвинулся к трактиру и выглядел теперь угрожающе. Он напоминал даже не о болезненной раскормленности, а о чем-то хищном, притаившемся в шкурке безобидного трогательного существа. Вот кто-то открыл дверь, и Федор вздрогнул: кролик из тени оскалил пасть. Он теперь ее не закроет, в трактир потянулись посетители, и дверь будет оставаться открытой. А кролик не станет шипеть – он все еще притворялся беззащитным и нежным. И только все ближе, вслед за уходящим солнцем, подползал к трактиру. Словно ждал, когда пробьет его час, и тогда уже, отбросив излишние церемонии, он сможет поглотить то, за чем пришел.
– Мать, поди-ка сюда.
Крепкий мужчина с обветренным лицом и выбеленными сединой короткими волосами как-то несколько смущенно смотрел вниз и в сторону:
– Поди, разговор есть.
– Так что ж, Макарушка, говори. – Женщина оторвалась от своей постирушки и мокрой рукой поправила волосы. – Нет же никого.
– Да нет, мать, поди, разговор важный.
Она послушно отложила работу, тем наметив свою готовность, но с места не сдвинулась. Он сам сделал к ней шаг. Видимо, это изменение дистанции показалось ему достаточным для важного сообщения.
«Что-то его точит, – подумала она. – И, похоже, я знаю что».
Ее муж, Макар, когда-то считался лучшим гребцом в городе, а силен, что бык, был до сих пор – смущение с ним как-то не совсем вязалось и поэтому очень ему шло. Она помнила эти чудесные минуты его смущения, но сейчас сердце ей подсказывало, что разговор ждет не из простых. Кстати, были в Дубне гребцы, которые до сих пор считали ее мужа лучшим.
– Ну, не тяни…
– Сегодня к Веронике опять сваты приходили. – Он все еще разглядывал свои стертые сандалии.
– И что?
– Все женишка побогаче ищут.
Она вытерла руки о фартук:
– Слушай, чешут люди языками! Ты что, Дубны не знаешь.
– Знаю. Только они, как разбогатели, сильно переменились. Скоро вообще здороваться перестанут.
– Макар…
– А что – Макар? Полгода девка сватов принимает, весь город знает, только нашему парню невдомек.
– Ну, так что ж, возраст подошел. Девка-то видная.
– А к чему тогда Федору голову кружить? Ведь он на ней жениться собрался.
Она усмехнулась:
– А ты мне не кружил?
– Это другое. – Он наконец поднял на нее свои усталые, но не потерявшие пронзительности глаза. – Дошло до меня, что они согласие дали.
Женщина промолчала. Теперь ей пришел черед смотреть в сторону.
– Пусть сами разбираются, – проронила она.
– Я не хочу, чтоб из нашего сына делали недотепу, мать. Нечего держать Федора на побегушках, а самой…
– Кто хоть?
– Поняла наконец? – Он кивнул. – Хороший вопрос. В этом все дело. Бузинский сынок. Тот самый, купчишка. Чтоб пересчитать, кто в Дмитрове побогаче Бузиных будет, хватит пальцев одной руки.
– Поди, узнай, что там Вероника себе думает, – рассудительно заметила она. – Девка-то ухаживаний его не отвергает. Вон завтра на танцы собрались.
– Разве это ухаживания, – вздохнул мужчина.
– Решение родителей молодым сейчас не закон, Макар, – попыталась она успокоить. – Может, ну… может, сама-то она…
– О чем ты? Не та уже Вероника. Надо поговорить с парнем.
Она подняла руки в протестующем жесте, да так и застыла. Он был прав. Перемену в Веронике видели все. Кроме Федора. А он по-прежнему выходил у нее за порученца, ухажера и носильщика ее вещей. Так повелось у них еще с детства, со школьной скамьи. Только и детство, и школьная гимназия давно остались в прошлом. Но передавливать в этом деле нельзя.
– Разве это ухаживания? – повторил Макар. И сделал к жене еще один шаг. И вдруг глаза его весело блеснули. – Или ты забыла, какие бывают ухаживания?
Он ухватил ее за руку, приобнял, чуть отклонив, словно приглашая к танцу, и нежно пощекотал:
– А? Забыла?!
– Прекрати. – Она еле заметно порозовела.
– Забыла? – Его щекотания все больше превращались в ласковые поглаживания. У Макара были большие, крепкие и чуть усталые, как и его глаза, руки с задубелой кожей; темные от солнца руки гребца, сильные и нежные.
– Прекрати! – хрипло и весело прошипела она, попытавшись вырваться, впрочем, не прикладывая особых усилий. Потом с сожалением поняла, что вырваться придется. – Прекрати, вон уже Федор идет.
Это было правдой. Сын возвращался с большими четвертями холодного сидра, и Макар прекратил.
– За вами теперь должок. – Он ей подмигнул. – Как стемнеет.
– Увалень, – отрезала она, еще больше розовея.
– Ничего. Попытаюсь справиться, – пообещал мужчина.
Она хихикнула. Потом серьезно посмотрела на мужа:
– Макар, прошу тебя, не надо ему ничего говорить. Если все подтвердится, если это правда и Вероника тоже так решила…
– А у тебя остались сомнения?
– Тогда она ему сама… Пообещай мне немного подождать. Дай
– Три ярмарочных дня они будут на людях. Ты хочешь, чтобы нашего сына продолжали водить за нос?
– Именно поэтому – они будут на людях. И им придется… Понимаешь? Теперь Вероника просто будет вынуждена объясниться, чтобы, ну… не было двусмысленности. Все решится в самые ближайшие дни. Да и Бузины не потерпят, чтобы их будущая невестка… Понимаешь?
– Не потерпят – что? Чтоб якшалась не пойми с кем? – Глаза Макара блеснули, а в низком хрипловатом голосе мелькнула жесткая нотка. Как ей нравился этот голос.
Она улыбнулась.
– Нет, – произнесла она с достоинством. – Я этого не говорила. Чтобы их будущая невестка продолжала принимать ухаживания другого. Вот и все.
Макар смотрел на нее, а Федор уже приотворил калитку.
– Наверное, ты права, – наконец сдался мужчина. – Я просто не хочу… Парню двадцать скоро, нельзя так. Не по-людски. Вот… выставлять его мальчишкой на посмешище. Ну, ладно, права ты. Пусть так и будет. Три дня ждем.
– И Макар. – Она снова улыбнулась, она умела обставлять свои победы незаметно, так, чтобы последнее слово оставалось за мужем. – Зря ты его, по-моему, с этим бухучетом мурыжишь. Не по нему это, и к другому парня тянет.
– К другому…
– Федор по твоим стопам пойти хочет. Неужто не знаешь?
– По моим стопам… Много ли мы добра моим ремеслом нажили?
– А по мне так в самый раз. – Она развела руками, вроде бы обводя двор и их нехитрое хозяйство, но на самом деле указывая на мужа и идущего от калитки Федора.
Мужчина бросил быстрый взгляд на юношу и наконец тоже улыбнулся. Потом вздохнул: