Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 4)
Федор теперь уже не без легкого оттенка гордости усмехнулся и подумал, что в ближайшие три дня весь канал покроется лодками, и назаключают людишки контрактов аж до следующей осенней ярмарки, и потекут в разные стороны звонкие рубли да полезные товары, следовательно, нужда в гребцах возрастет. Может, и Федору улыбнется удача? «Ведь, – юноша неожиданно вздрогнул, – о чем-то таком были неуловимые слова из странного сна».
Как только Федор подумал о сне, этот притихший было маячок тревоги вновь напомнил о себе. И что-то неуловимо переменилось в воздухе. Юноша непонимающе оглянулся, но в поле его зрения попала лишь знакомая клетка, пустые столы, длинные лавки… Федор сделал несколько шагов вперед, к стойке, и остановился. Никого? Однако тут же пришло ощущение, что эта пустынность обманчива. Точнее, даже не так. Перемена была здесь с самого начала, она таилась, скрывалась от Федора, оттого руки и стянула гусиная кожа.
– Есть здесь кто? – позвал юноша тихо.
«Что-то я стал какой-то мнительный, – подумал он. – Это из-за странного сна?» И следом его мозг пронзила гораздо более четкая, коварная и пугающая мысль: «А что в этом сне случилось с чучелом? Не намного ли это важнее сейчас для тебя? Со стоящим на задних лапах стариной Дюраселом? Ведь оно…»
– Дядя Сливень! – позвал Федор. – Меня тут батя прислал…
Ответом ему стала полная тишина. Только это неприятное ощущение не прошло. Напротив, оно сделалось острее. Скользкий холодок в спине, гнетущее ощущение чужого взгляда, что наблюдает за вами. Федор чуть повернул голову: «Так что случилось с чучелом во сне? Ведь перед самым пробуждением, там, в темноте, чучело белого кролика… Оно…»
– Оно ожило, – хрипло прошептал юноша. И тут же пришла уверенность, что за спиной творится что-то потаенное. Быстрое и скрытное движение, отчего по этой самой спине пробежали мурашки. Оно ожило. И сейчас Федор это увидит. Вот прямо сейчас воочию увидит тот самый кошмар, что уже обнаружило его периферийное зрение. Сон настиг его здесь…
Федор резко обернулся и… захлопал глазами.
– Фу ты, господи! – облегченно и слабо выдохнул он. Юноша стоял в абсолютной тишине и смотрел на клетку, понимая, что и нагнал же он на себя страху. В клетке сидел живой кролик, вовсе не чучело. Тоже белый, но покрупнее почившего Дюрасела. Гораздо крупнее, хотя юноше всегда казалось, что Дюрасел, став чучелом, несколько увеличился в размерах. Видимо, когда Федор сюда входил, бросив беглый взгляд на клетку, зверюге просто вздумалось подняться на задние лапы,
вот он и решил…
Просто спутал, нагнал страху. А сейчас кролик уселся к нему вполоборота и принялся сонно жевать траву. Федор снова сглотнул. Вроде бы он не был трусом, но… Все равно что-то смутное и неприятное так и не желало окончательно выветриваться.
– Дядя Сливень! – на всякий случай снова позвал он.
Кролик никак не прореагировал на звук голоса, впрочем, как и трактирщик. Федор сделал шаг, протяжно заскрипели половицы. Ну ладно! Надо со всем этим завязывать. Юноша быстро подошел к клетке и постучал пальцами по прутьям:
– Привет, малыш! – Собственный голос показался Федору нарочито бодрым. – Ты у нас новенький?
Какая-то золотистая искра пробежала по круглому глазу кролика, а челюсти продолжали деловито работать.
– А я тебя спутал, представляешь? Думал, ты чучело.
Федор смолк. Попытка ласково обратиться к кролику очевидно провалилась. И не только потому, что ничего приятного в «малыше» обнаружить не удалось. Скорее напротив, что-то с ним было не так. Этого кролика вовсе не хотелось взять на руки и погладить. Возможно, тому виной какие-то неестественные пропорции; кролик неприятно мясист, раскормлен, возможно, именно это вызывало смутное, чуть брезгливое ощущение. И потом, зачем он вставал на задние лапы и изображал из себя чучело Дюрасела? Принимал ту же позу? Зачем наблюдал за ним?
– Все! – сказал сам себе Федор, глядя, как зверек принялся жевать капустный лист.
Юноша провел рукой по лбу и легонько склонил голову. Кролик выглядел абсолютно нормально, и если позволить своему сердцу чуть доброты… Ему вдруг даже стало жаль кролика, словно он его незаслуженно обидел, навыдумывав чего-то из-за испугавшего его сна. Это
– Укушенный-укушенный, пустым мешком, – пробубнил Федор, смотря на клетку и раздумывая, что ему могло показаться не так в этой милой зверушке.
Он глядел, как, деловито чавкая, работали челюсти кролика, как он забавно прижимал ушки, каким круглым, с отсутствием контакта, был его глаз, и думал, что с удовольствием бы провел рукой по его шерстке. Когда-то, в пору, когда Федора называли его детским прозвищем Тео (многие и сейчас так зовут), у него тоже был кролик. Мальчик ухаживал за ним, растил, пока не пришла черная весна. И кролика пришлось съесть. Как он тогда плакал и как ненавидел батю!
– Почему ты то пугаешь меня, то заставляешь думать о плохом? – тихо обратился Федор к «малышу».
А потом зрачки юноши застыли. Теперь уже не мурашки, а чьи-то холодные пальцы прошлись по спине. И вновь накатили обрывки недавнего сновидения. Всплыли в сознании и повисли здесь, в этой густой тишине. Сон… Он вспомнил голос. Часть фразы.
– Место, где заканчиваются иллюзии, – хрипло произнес юноша. И кивнул. – Такие были слова.
Кролик в клетке прекратил жевать.
Не совсем так. Не только челюсти зверька приостановили свою работу. С ним происходило что-то еще. Что-то неестественное, что не случается с доверчивыми беззащитными существами. Снова вернулось ощущение неприятной мясистости, раскормленности, словно пропорции кролика незаметно, совсем чуть-чуть, но видоизменились. Зверек вроде бы нахохлился, верхняя его губа волнисто задрожала, обнажая блеснувший ряд мелких, но по-кошачьи острых зубов. У Федора промелькнула мысль, что таких зубов у кролика не бывает, не должно быть, а потом все внутри него куда-то провалилось. Он увидел глаза белого кролика. По ним снова пробежала золотистая искорка, только… Цвет их сменился. Они налились сейчас чем-то темным, как густой кроваво-вишневый сок, и вроде бы стали больше. И Федор услышал – он даже не сразу поверил своим ушам, не хотелось ему верить, – потому что он услышал тихое, похожее на змеиное, нарастающее шипение.
– Что такое?! – Панический всхлип юноши иссяк на выдохе. Если б он сейчас не успел инстинктивно отдернуть руку, быть бы ему укушенным – кролик с шипением бросился к прутьям клетки и бестолково ударился об них.
«Бешеный, – мелькнуло в голове у Федора. – Может, его вообще отловили в тумане, кто их знает!»
– Привет, Тео!
Федор вздрогнул и быстро отпрянул от клетки. Обернулся. Перед ним стоял Сливень: вытирая руки о край длинного фартука, трактирщик добродушно улыбался.
– Дядя Сливень, – пролепетал юноша. – Как хорошо, что это вы.
– Ну да. – Трактирщик несколько озадачено посмотрел на парня. – А кого ты ожидал здесь увидеть, сынок? Привидение?
И он отрывисто хихикнул. Федор смутился. Но тут же, тыкая чуть согнутым указательным пальцем себе за спину, спросил:
– Дядя Сливень, а этот… этот?..
– Да, кролик, – отмахнулся трактирщик. – Приходили тут одни, дали мне его. Нечего, говорят, Сливень, тебе приличных людей чучелом пугать, пока ярмарка. Мол, гости ваших местных дел не знают. Потом его заберут.
– Он больной, – сказал Федор.
– В смысле? – удивился Сливень.
– Больной, – повторил Федор. И замялся. Он не знал, что ему следует говорить дальше, в чем, собственно, болезнь кролика. – Ну-у, бешеный…
– Не-е, – заверил Сливень, – здоровый. Проверено.
Федор посмотрел на клетку. Никакой перемены не было, никакого плохого ощущения. Пушистый белый кролик, может, чуть крупнее обычного, сидел на своем месте и мирно грыз капустный лист.
– Мне, между прочим, эти-то, которые его дали, – трактирщик перешел на громкий шепот, которым обычно сообщают военную тайну, известную всем, – они из полиции были. Вот. Кто дал-то его.
– Зачем? – почему-то спросил Федор. Он так и не определился, что ему стоит и чего не стоит говорить добродушному, но болтливому Сливню. «Вдруг еще решит, что я баловался чем не тем!» – рассудил Федор. Он, как и все на канале, знал про слизь речного червя, вызывающую видения, и про черные грибы (их еще звали «сатанинскими») с гиблых болот, знал про сонные споры, надышавшись которыми люди оказывались там, откуда не хотели возвращаться, знал и кое-что другое, но никогда этого не пользовал. Считалось, что молодые люди, вставшие на эту дорожку, очень скоро плохо кончат.
– Дак говорю ж я, не нравится им мое чучело, – вскинулся Сливень, однако как-то странно не глядя на клетку. – Мне-то с ними ж не поспорить, сам знаешь.
– Ну да, – согласился Федор.
– Хотя мог бы! – В глазах трактирщика мелькнула неожиданная яростная искра.
– Давно пора, – поддакнул юноша. А сам подумал: «А ведь тебе, дядя Сливень, тоже что-то не нравится в этом кролике, ты что-то чувствуешь… Только вот что?»
Сливень покивал, успокаиваясь, и с прежним добродушием махнул рукой: