Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 25)
«Я в чем-то провинился перед тобой?» – услышал Федор.
«Ты все знаешь. И знаешь, что я могу все понять, стерпеть и простить».
Юноша смутился и заставил себя отвести мысленный взор и больше не
«Твой ворон поправляется. Скоро ты сможешь уйти».
«Спасибо тебе. Хотя уходить отсюда еще тяжелее, чем возвращаться сюда».
Сестра помолчала, но когда она начала говорить, то ее голос прозвучал как переливный шепот ручейка, который знает о приближении осени:
«Я знаю, что ты торопишься. И мне ведомо отчего. Но запомни: ты не скоро сможешь воспользоваться помощью Мунира».
«Почему?»
«Это его убьет. Ворон еще очень слаб. Пройдет немало времени, прежде чем он снова сможет стать твоими глазами в тумане».
«Как же мне быть?» – спросил Хардов после паузы.
«Ты знаешь, как тебе быть».
На сей раз гид молчал дольше. Наконец хрипло, с почти физически ощущаемой болью он произнес: «Серебряные монеты?»
«Да. Тебе придется взять скремлинов у него. Купить. Это твое право».
«Которым я предпочел бы не воспользоваться», – горько усмехнулся Хардов.
Теперь они замолчали оба. А когда беседа возобновилась, Федор понял, что подслушивает уже личный разговор.
Юноша не знал, сколько дней они провели у Сестры. Хардов говорил правду – время здесь текло по-другому. Только для юноши все оно оказалось прекрасным. Насыщенным, с одной стороны, безмятежным покоем, в котором, однако, не было и следа праздности или лени, а с другой – наиболее полным переживанием каждого момента, что проявлялось даже в ощущении собственного тела. Федор настолько свыкся с чувством мышечной и душевной радости, что даже перестал их замечать.
А еще происходили странные дела.
Федор с удивлением обнаружил, что у него обострились зрение и слух. Вот и сейчас до Сестры с Хардовым было не меньше двухсот метров, и говорили они тихо, но если б Федор захотел, он расслышал бы каждое их слово. Юноша подозревал, что смог бы запустить свои слуховые и зрительные «удочки» еще дальше, но что-то подсказывало ему, что пока этим не стоит злоупотреблять.
Обострением слуха и зрения дело не ограничилось. Федор стал обретать и не свойственную ему прежде ловкость. В Дубне многие считали юношу смышленым, возможно, спорым на руку, но вот природная грация явно не входила в число его достоинств. А здесь… Это странно, но от былой неуклюжести почти ничего не осталось, и вроде бы даже несколько наросли мышцы. Федор гулял по окрестным холмам, лазил по скалам и плавал в заводи, прозрачной, как утреннее небо в мае, и убедился, что задержка дыхания «апноэ», о котором ему рассказывал Хардов, для него не проблема – он спокойно выдерживал под водой больше трех минут. Иногда Федор задавался вопросом, останутся ли при нем приобретенные качества, или это все действует только здесь, в этом благостном месте, но столь же неожиданное благоразумие заставляло его не торопить события.
А однажды он услышал еще более странный разговор о скремлинах. На вершине одного из холмов, образуя почти правильное полукружье, стояло несколько крупных валунов. Федору нравилось бывать здесь. Отсюда были видны далекие леса и извивающаяся лента реки, и очень странные мысли приходили в голову, и грезились удивительные картины. В основном это был сумбур, никакой стройности не прослеживалось, но единственное, что постоянно мелькало перед мысленным взором юноши, – это полет странного снаряда, бумеранга, оружия, которое может возвращаться. Из рассказов болтливого дяди Сливня Федор знал о таком. Им вроде бы пользовались туземцы, но не те, что заселили границы пустых земель, а другие, тоже чуть ли не людоеды, которые жили, однако, в ушедшую эпоху на другом конце мира. Полет бумеранга являлся как бы пиком мысленных картин, казалось – еще чуть-чуть, и все это обретет стройность, но такого не происходило. Хотя с каждым визитом сюда становилось все интересней.
– Что, Тео, нашел свое место силы? – как-то спросил его альбинос. Из всей команды Федор сблизился с ним больше всего, если не считать Кальяна. Альбинос, как и Хардов, был не гребцом, а гидом из города Икши, с границы пустых земель. Звали его Иваном Ивановичем, но все почему-то предпочитали обращаться к нему «Подарок». Глядя на могучий торс Вани-Подарка – он был, пожалуй, самым мощным человеком в лодке, – Федор догадывался об истоках столь необычного прозвища.
– Да, – сказал Федор и мечтательно посмотрел на вершину холма. – Там здорово.
Альбинос с улыбкой кивнул, но ничего не сказал. Федор немножечко подумал и решился:
– Вань, скажи, а почему у вас с Хардовым одинаковые… ну, бусы? – Юноша спрашивал тихо, словно делился секретом. – Как маленький бумеранг? Это что-то значит или просто украшение?
В бесцветных глазах альбиноса на мгновение зажглась какая-то прозрачная искра, но вот он уже ухмыльнулся:
– Просто украшение.
Он дружелюбно подмигнул Федору, а потом, словно сжалившись, добавил:
– Ладно, пацан… бумеранг – очень удобное оружие. Особенно в тумане. Возвращается. Всегда при тебе.
– А-а, – непонимающе покивал Федор.
– А ты проницательный, – похвалил Ваня-Подарок. – Многие думают, что это клык. Спрашивают, что за зверь.
Федор подозрительно взглянул на альбиноса. Скорее всего, его продолжают разыгрывать: как какие-то бусы могут сравниться с мощным нарезным оружием, которое всегда при себе у гидов.
– Когда-нибудь научу тебя швырять, – неожиданно пообещал Подарок.
– Что?
– Бумеранг. Если захочешь, конечно. – Альбинос снова ухмыльнулся и хлопнул юношу по плечу. – Ладно, пацан, ступай на свое место силы.
В тот день пригрезившийся среди валунов полет диковинного оружия был даже чуть дольше, и, хотя мысленная картинка сразу же распалась, Федор почувствовал, что не все еще закончено. Он снова вспомнил слова чудной песни, которую пели гребцы, ощутил на лице дуновение свежего ветерка, которого не было на канале… А потом его позвали:
– Тео!
Федор вздрогнул. И оглянулся. Это был шепот. Да только юноша находился один среди валунов. Федор чуть наморщился, пристально вглядываясь в листву. Но никто там не прятался, никто его не разыгрывал. Просто шепот, тихий и какой-то радостный, словно его узнали и теперь поприветствовали, как старого друга.
– Тео! – снова шелестом листвы пронеслось над холмами.
Казалось, его звало само это место. Только теперь с оттенком легкой, тут же развеявшейся тревоги в зове прозвучало предупреждение. И мелькнула смутная и знакомая картинка: неприятно, неестественно раскормленный белый кролик в трактире дяди Сливня, налившийся темнотой глаз, волнистое покачивание губы зверька и шипение, так похожее на змеиное… А потом все смутные картинки развеялись, потому что юноша услышал:
– Значит, это правда?
Это был голос Матвея Кальяна, капитана их лодки. Федор посмотрел вниз на заводь у подножия холма. Вдоль берега прогуливались Хардов с Кальяном и вроде бы мирно беседовали, только отсюда, с вершины, до них было очень далеко. Еще ни разу то, что Федор прозвал своими «слуховыми удочками», не протягивалось на столь приличное расстояние.
– Это правда, – голос здоровяка звучал негромко, хотя в нем и присутствовала внутренняя страсть, однако Федор отчетливо мог разобрать каждое слово, – что… укус скремлина может возвратить сюда? Вернуть молодость?
– Укус скремлина тебя убьет, – жестко ответил Хардов, и что-то царственное мелькнуло в интонации его голоса. – Причем умрешь ты мучительной смертью. Стоит ли полагаться на байки, Матвей, – добавил он значительно мягче, – доверять разным бредовым слухам.
– Ты, извини, братишка, – смутился здоровяк, – не хотел показаться назойливым… Я видел, что сделал для нас твой ворон, но люди их боятся и чего только не говорят.
– Не всему стоит верить, капитан.
– Я-то понимаю, что они поумней обычной зверушки будут. А то, что они и не зверушки вовсе, а только так выглядят. Выходит, они вам, гидам, вроде друзей, скремлины-то? А то и верных слуг?
– Большей глупости я в жизни не слышал! – усмехнулся Хардов. Затем вздохнул и добавил ровным голосом: – Матвей, запомни для своего же блага: скремлины – независимые, свободные и очень опасные существа. Не следует испытывать судьбу.
– Но как же…
– Их можно принудить делать какую-то работу, однако они сами выбирают, с кем иметь дело. Но уж если повезет заслужить дружбу скремлина, то он будет верен тебе до последнего вздоха.
Еще не закончив этой фразы, Хардов совершил нечто странное. Он обернулся и посмотрел на вершину холма. Именно на то место, где сидел Федор. Юноша тут же испуганно отстранился, укрываясь за выступом большого камня.
«Я попался, – подумал Федор. – Он меня заметил. Еще решит, что подслушиваю, и теперь точно ссадит с лодки вместе с рулевым».
– Мне, например, Мунир очень дорог, – все так же продолжая разглядывать вершину холма, признался гид. – Однако по большей части для меня его пути неведомы. Правда, я могу призвать его в трудную минуту, – пояснил Хардов, чуть склонив голову и чуть сощурив глаза, – и ворон откликнется. Но только если он мне