Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 26)
– А правда ли?.. Не отвечай, если не захочешь, я пойму.
Теперь Хардов повернулся к своему собеседнику и вопросительно посмотрел на него.
– Правда, что у вас со скремлинами, ну… как бы… – голос здоровяка упал, словно он наконец решился спросить нечто сокровенное, но в последнюю минуту забыл, как это сделать, – привязанность на всю жизнь? И если с кем-то из вас что-то произойдет, ну… плохое, то вы это чувствуете? И что вас связывает что-то большее, чем родных людей?
Хардов какое-то время молча смотрел на собеседника, вот холодный отсвет в его глазах сменился веселой искоркой, он прыснул и неожиданно расхохотался.
– Матвей Кальян, капитан моей лодки, – сквозь смех проговрил гид, – ходячий кладезь баек и легенд канала. Матвей, дружище, у всех по-разному!
Кальян смутился, а Хардов, казалось, развеселился еще больше:
– Смотрю, пропитанное негой гостеприимство Сестры одарило нас всех чрезмерной мечтательностью.
Здоровяк потупил взор:
– Прости, братишка, я задал тебе слишком много вопросов.
– Да нет, нормально. Просто пора уходить. Пора готовить лодку. Идем, Сестра ждет нас. Я не могу отправиться в путь без Мунира, но, может, мне удастся уговорить ее оставить здесь рулевого.
Матвей попытался что-то возразить, но Хардов остановил его:
– Боюсь, что на канале для него хорошие новости закончены.
И, увлекая за собой Кальяна, гид снова бросил взгляд на вершину холма. Федор сидел, боясь пошевелиться. Конечно, расстояние до них было очень приличным. Только Федору отчего-то показалось, будто Хардов знает, что он находится в полукружье валунов. И что смотрел гид именно на него.
Даже угроза того, что его высадят на берег вместе с рулевым или без оного, не омрачила последних дней пребывания Федора у Сестры. Это было бы очень обидно, юноша начал привязываться к команде, ко всем, даже к Хардову, но ведь есть и другие лодки! Возможно, тому виной была разлитая в воздухе благодать, возможно, что-то другое, но Федор вдруг понял, что
Большую часть времени девушка проводила с дочерьми Сестры. И младшая, Адель, вызвалась обучить ее искусству ткачества. Иногда к ним присоединялись остальные, за исключением средней, Алекто, которая была занята врачеванием рулевого. Девушки шушукались, хихикали и посмеивались Федору вслед. А иногда их с Евой взгляды случайно встречались. Именно в такие минуты к юноше возвращалась его привычная неуклюжесть, тогда он злился то ли на Еву, то ли на себя, что вызывало у девушек дополнительные приливы веселья.
«Ну и смейтесь себе на здоровье! – думал Федор. – Скоро все это закончится. Мы уйдем по каналу чуть ли не до самой таинственной Москвы, где не бывал никто, кроме, разве что, Хардова, а потом я вернусь из рейса настоящим гребцом и женюсь на своей Веронике».
Но, думая так и поднимаясь на вершину холма к полукружью валунов, Федор уже не мог с уверенностью сказать, по-прежнему ли ему этого так сильно хочется.
А потом он увидел в небе парящего Мунира. Ворон кричал, только это были крики не боли, а скорее, восторга; порой он терял высоту, крылья его оказались еще слабы, но птица отыскивала поток и вновь взмывала ввысь.
– Видишь, как он радуется, – произнес Хардов, указывая на ворона, – он вспоминает. И к нему возвращается птичья природа. Он снова может летать.
Федор помедлил какое-то время, потом посмотрел на гида и вдруг признался:
– Я слышал ваш разговор. С капитаном. Про Мунира и про скремлинов. Я не специально.
– Я знаю, – ответил Хардов. – И надеюсь, ты его запомнил.
– Я?.. Да.
– Сегодня мы уходим. Для каждого из нас у Сестры найдется несколько слов. Напутствие в дорогу. И, возможно, какой-нибудь дар. Иди, она ждет.
– Вы… Значит, вы не сердитесь? – Юноша взглянул гиду прямо в глаза. Но в них больше не было льдинок, лишь снова мелькнул этот непонятный отсвет нежности и какой-то давней боли. Но почему?! Что все это значит? И если в первый раз могло показаться, то…
– Наверное, это было бы непозволительной роскошью для меня, – непонятно отозвался гид.
– Входи, Тео, я тебя жду. – Снова голос Сестры показался Федору похожим на переливы ручейка. Она стояла в глубине шатра под пологом из живых веток. – Сегодня вы уходите, а мы так и не поговорили с тобой. Ты, наверное, хотел бы что-то спросить?
– Я не знаю, хозяйка, – признался Федор. – Здесь столько света… Я хотел бы задать тебе столько вопросов, что даже не знаю, с чего начать.
– Попробуй по порядку, – с улыбкой предложила Сестра.
Федор задумался. И ощущал он себя несколько неловко, но вот произнес:
– Я сейчас только что на берегу… слышал, как наш рулевой, ну, бородатый… он в шутку гонялся за твоими дочерьми, они ухаживают за ним… – Федор почувствовал, что сбивается, но Сестра кивнула, подбадривая, и юноша продолжил: – А потом он закричал: «Я понял, кто они! Они речные нимфы! Речные нимфы!» Про твоих дочерей. Что это значит?
– Что ему нужна моя помощь, – рассмеялась Сестра. – И я окажу ему всю, что возможна. Хардов просил пока позаботиться о нем. А названия не важны, Тео. Ты сам еще все решаешь, какие и чему стоит давать определения. Но ведь не это тебя волнует?
Федор согласно кивнул, посмотрел на свои ноги, поднял взгляд на Сестру и решился.
– Я хотел бы знать, что это за место, – выпалил Федор.
– Ты сам все видишь, – мягко улыбнулась Сестра. – Таков мой дом.
– Но у меня столько «почему». – Федор вдруг вспомнил, как его звали на вершине холма, и о своих приобретенных навыках, и… о Еве… – Это похоже на сон, о котором знаешь, что проснешься. Только это не сон. Объясни. А еще этот сон кажется знакомым, как счастливые сны в детстве. Где же мы, хозяйка? Вся эта благодать…
– По-другому все равно не поймешь. – Сестра взглянула юноше прямо в глаза. – Вернее, поймешь в конце пути. А может, еще до окончания рейса. Причем в прямом смысле, никаких метафор! Но ты опять пытаешься давать определения, мой мальчик, а ведь не это для тебя главное? Что тебя беспокоит?
Федор подумал, затем нахмурился.
– Да, – признался он, – мне кажется, в этом весь ключ. Все сходится, я чувствую, но… не знаю, как это объяснить.
– Вот как? А ты попробуй.
– Хардов. Кто он?
– Гид.
– Но… кто он на самом деле?
– Именно так – гид. Не смущайся, говори. Говори сейчас, другого времени может не быть.
Сестра взглянула на Федора с открытым и нежным пониманием, и юноша произнес:
– Хардов… Он иногда так странно смотрит на меня. Кто он такой на самом деле, хозяйка? У него ворон. И он дружит с тобой. И, как я понял, мог бы жить среди этой благодати. А он избрал путь скитальца.
– Хардов – великий воин, – произнесла Сестра, и теперь в ее ясном и сильном взоре мелькнул то ли оттенок смущения, то ли печали.
– Конечно! Но я не пойму… Мне показалось что-то странное… То ли он что-то знает про меня, чего я и сам не знаю, то ли… Запутался я, хозяйка. – Федор с надеждой взглянул на Сестру. – Рассказала бы ты мне про Хардова.
– Мой рассказ о нем будет рассказом Сестры о воине и вряд ли тебе поможет. Но не жди от Хардова плохого. Что ты знаешь о гидах?
– Ну-у… – Федор вдруг замялся. – Они… ходят в туман, водят с собой ученых. У них скремлины. – Федор, заметив на лице Сестры веселую улыбку, сам начал смущаться. – Они прекрасные стрелки. Они что-то ищут. Люди их боятся.
– А ты?
– Я? Не знаю. Мне кажется… Наверное, я смог бы больше доверять Хардову, если бы… По-моему, на самом деле я ничего не знаю о гидах, хозяйка.
– Но ты можешь учиться. И не только. А от Хардова не жди плохого, – повторила Сестра. – Путь его труден, но для всего, что он делает, есть свои основания. Скажу лишь, что ты неспроста в его лодке.
– Но как? – Юноша с сомнением покачал головой. – Может, ты не знаешь… ведь мы случайно столкнулись после… после одного события.
– Драки в трактире? – рассмеялась Сестра, а Федор почувствовал, что вот-вот начнет краснеть.
– Скажи, ты все еще веришь в случайности? – поинтересовалась она.
– Я не знаю, – искренне признался Федор.
– Вот, например, твое имя. Как думаешь, откуда оно?
– Федор?
– Нет, другое. Подлинное имя.
Федор помялся. И удивленно обронил:
– Тео?!
– Именно.
Теперь юноша окончательно смутился. В общем-то, хвастаться было нечем. История была старая и почти позорная. Еще в ненавистной гимназии. Учебник по «Критической теологии» достался Федору от предшественника в ужасном состоянии. Весь растрепанный, с вырванными страницами, да еще вдобавок обложку залили чернилами, так что оставалась возможность прочитать лишь три буквы «ТЕО». И когда Федор извлек этот учебник из своего школьного вещмешка, тут и началось. Пошло-поехало. Над Федором даже пробовали издеваться, а о покупке новых учебников, стоивших баснословно дорого, для таких мальчиков, как он («…нет, они тоже живут у реки, только… ну, понимаете, он… не из семьи ученых, они там живут, потому что его отец… ну, словом, из простых гребцов», – и характерно закатываются глаза), не могло быть и речи. Федор не держал зла на сынков и дочек зажиточных горожан, что сплетничали за его спиной. Ему-то нравилось, что батя «из простых гребцов», хоть его старик и бился из последних сил, мечтая дать сыну другое будущее. А тогда на помощь неожиданно пришла Вероника. «Дураки, – заявила она обидчикам, забирая у Федора учебник, – Тео – сокращенное от Теодор, смо́трите в книгу, а видите фигу: Федор, Феодора, Теодор – это все одно и то же древнегреческое имя, означающее „дар божий“. Так что если кому угодно звать Федора на античный манер, то милости просим». Вот такая она была, Вероника, – умница и верный друг. Почему-то столь нехитрое заявление возымело действие. В общем-то, Федора в основном любили за отзывчивость и веселый нрав, и задиристым обидчикам, наверное, просто требовалось веское основание, чтобы снять свои претензии. Видимо, «дар божий» вполне для этого сгодился. Нападки прошли, а имя Тео осталось.