Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 19)

– Пять, – сказал Федор и почему-то добавил: – Пожалуйста… Четыре. А ну, гребите! Не смейте бросать весла! Гребите…

Огни прорвались. Может быть, юноше это только показалось, но прямо перед собой он увидел стену мертвого огня, всполохи и багряные завихрения, плескавшиеся яростной злобой, и две горящие черные точки в глубине, которые заглянули внутрь него, в самое сокровенное и… на миг отпрянули.

– Не смейте, – произнес Федор, с трудом ворочая языком. – Три-и.

Стена огня начала заливать все, что находилось внутри купола. Столб пламени несся прямо на лодку.

– Два, – промелькнуло в голове Федора, но он не смог бы поручиться, что сказал это вслух. С какой-то странной апатией пришла мысль: «Нет, этот пламень не сожжет нас. И не убьет. Возможно, просто изменит. И, возможно, настолько, что мы станем завидовать мертвым». И одновременно в яркой вспышке юноша увидел фигуру Хардова, которая показалась ему гораздо более реальной, единственной реальной по сравнению со всем, что творилось вокруг. Гид стоял, вознеся к небу руки, и полы его плаща широко распахнулись.

– Мунир! Я здесь, – зычно прокричал Хардов, как будто происходящее не оказывало на него ни малейшего влияния. – Я здесь, старый друг.

В следующий миг то ли периферийным зрением, то ли краешком сознания Федор увидел Мунира, чье пике больше походило на неконтролируемое падение, и понял, что нос лодки только что пересек невидимую линию ворот.

«Как жаль, – отстраненно подумал юноша, – а ведь мы почти успели».

Федор сидел на самой корме, и поэтому ему открылось еще многое. Он видел, что лодка движется по инерции, и видел мертвый свет, который теперь, если ему суждено выжить, никогда не забудет, а еще лица команды, на которых запечатлелось что-то, что он, напротив, мечтал бы забыть навсегда. Он видел смеющегося бородача-рулевого, который так и остался на коленях, и видел (неожиданно!) глаза Евы, появившейся в проеме каюты: девушка что-то кричала. А потом Федор успел увидеть, как Хардов подхватил своего ворона, скорее всего умирающего, судорожно бьющего крыльями об воздух, и как прижал его к сердцу. И снова глаза Евы.

«Как удивительно», – мелькнула у Федора какая-то неоформившаяся мысль.

И все закончилось.

Послышался спокойный плеск воды о борт. Над ними стояла тихая звездная ночь. Лодка вошла в канал.

Глава 5. Лодка на темной воде

Федор сжался в комок, не понимая, что происходит. Внезапная и оглушительная тишина и покой словно парализовали его. Юноша передернул плечами. Потом осторожно посмотрел по сторонам. И обернулся.

Вся поверхность Московского моря выглядела совершенно умиротворенной. Лунная дорожка теперь бежала по водной глади в сторону своего берега, будто указывая на дом, который все еще оставался так близко. Федор ощутил необходимость сглотнуть, дабы оживить высохшее горло. И еще протереть глаза, удостовериться в открывшейся картине: никаких обезумевших прожекторов и столбов бледно-зеленого света, ни мертвого свечения, ни яростного пламени, и никакого Второго, восставшего из древней тьмы, что скрывает мгла. Чужой берег тихо спал, укутанный туманом, сползшим прямо к воде.

– Тихо, – изумленно прошептал Федор. Это казалось невероятным и больше всего было похоже на внезапное пробуждение, кладущее предел ночному кошмару.

– Мы в канале, Тео. Все осталось позади, – с какой-то будничной усталостью произнес Кальян. Отер испарину. И улыбнулся. – Правда, такое впервые… А ты молодец. Только можешь больше не вцепляться в руль, как в молоденькую невесту, сбежавшую из-под венца.

Послышались тихие и такие же усталые смешки: команда приветствовала своего капитана. Разгоняя остатки страха, что цеплялись за клочья тумана, команда одобрительными смешками приветствовала и не оплошавшего юнгу, но, наверное, больше всего этого немногословного и опасного человека, чьи глаза и уста скрывали больше, чем говорили, и его удивительную птицу, которая сейчас спасла их. О скремлинах на канале болтали много всякого, но мало кому доводилось видеть этих загадочных созданий вживую, и вот один из слухов, на счастье и невиданную удачу всех, кто был в лодке, подтвердился: скремлины действительно дружили с гидами.

– Невесту… – чуть смутившись, повторил Федор и с недоумением уставился на свои руки. Он все еще с силой сжимал руль. Левая ладонь горела, юноша поднял ее к лицу и понял, что сорвал мозоль под основанием безымянного пальца.

– Ты же говоришь, что вода не пускает его, – почему-то сказал Федор, указывая Кальяну на туман по правой стороне. По мере удаления от ворот туман светлел и густыми клочьями, похожими на клубы пара, стелился по поверхности воды.

– Так и есть, – подтвердил капитан. – Сползает лишь на несколько метров от берега. Да и то лишь по ночам. К утру его раздувает.

Федор снова бросил взгляд, наверное, прощальный на Московское море – единственным доказательством того, что они только что прошли там, оказались расстрелянные Хардовым фонари. Памятник Ленину, лишенный своей торжественной подсветки, одиноко чернел в ночном небе за поворотом русла.

– Включить освещение, – распорядился Кальян окрепшим голосом. – Теперь уже можно.

Федор не особо удивился тому, как быстро и четко был исполнен приказ капитана – двое гребцов по левому борту покинули свои места и растопили масляные фонари на носу и корме. «Они давно ходят по каналу, – подумал юноша. – Расчеты привычные, команда очень быстро становится слаженной. Лишь бедолага рулевой выпал из общего ритма».

Кальян тоже видел это и с сожалением вздохнул: бородач по-прежнему стоял на коленях, что-то бормотал себе под нос, счастливо скалясь.

– Пройдем вперед четыре километра, – громко сказал Кальян, и Федору показалось, что он больше обращается не к команде, а к Хардову, который так и стоял молча у мачты, прижимая к себе ворона. – Там канал пересекает река Сестра. Это хорошее место. Там и отдохнем.

После всего пережитого команда действительно нуждалась в отдыхе, пусть и в коротком – перевести дух. Бородач-рулевой вдруг замер. С несколько нелепой неестественностью склонив голову, он подозрительно уставился на Хардова.

– Это что ж, твоя птичка, что ль, спасла нас, командир? – ядовито поинтересовался он. – Так, что ль?!

Лицо Кальяна застыло. Но Хардов лишь с сожалением посмотрел на рулевого и промолчал. «Чего испугался капитан? – подумал Федор. – Что Хардов поступит с рулевым так же, как он поступил с прожекторами? Но ведь это не так. Гиды они… другие. У них… вроде кодекса…» Но откуда у него эта уверенность? Что он вообще знает о гидах?

(знает)

Только то, о чем болтают в Дубне. Но там много о чем болтают. А ведь батя всегда учил его,

(батя?!)

что говорящий – не знает, знающий – не говорит.

Рулевой опять принялся раскачиваться на коленях из стороны в сторону. И тогда Хардов наконец подал голос:

– Да, река Сестра – это действительно хорошее место, – как-то странно произнес он. Голос его был хриплым, и казалось, что гид вкладывает в свою фразу еще какой-то, одному ему понятный смысл. – Нам и вправду придется там отдохнуть. Боюсь, что нет другого выхода.

Он бережно погладил ворона и тихо прошептал:

– Ничего, потерпи, старый друг, чуть-чуть осталось, только, пожалуйста, потерпи.

Мунир слабо встрепенулся, а потом его голова поникла. Федор увидел, что в обоих крыльях ворона зияют страшные прожженные раны.

Какое-то время шли на веслах молча. Команда в предвосхищении обещанного отдыха работала усердно, и по мере удаления от Иваньковского водохранилища с каждым взмахом весел людям становилось все спокойней. Возможно, злая воля Стража канала вновь уснула, но, скорее всего, по какой-то причине просто не дотягивалась сюда. И это был один из вопросов, множества вопросов, что терзали сейчас Федора. Однако он молчал, помня о своем обещании не задавать вопросов, хотя делать это становилось все труднее. Слишком непохожим на привычные представления оказался мир всего в двух шагах от дома, слишком многие вещи явили себя с совершенно неожиданной стороны.

«Эта девчонка, что она здесь делает? – думал Федор. – Неужели весь этот опасный и так хорошо оплачиваемый рейс предпринят ради нее одной?»

Федор узнал ее. Еще там, при посадке у памятника Ленину; трудно не узнать. И еще тогда был крайне изумлен ее появлению. Дочка Щедрина, профессорская дочка. Белая кость, из другой жизни. О существовании Федора и ему подобных она вряд ли даже догадывалась. Просторные особняки под сенью реликтовых сосен, светские балы (говорят, подобные ей даже обучены не то что с детства есть ножом и вилкой, а непонятным и совершенно бесполезным иностранным языкам), они даже ежегодные ярмарки своим посещением не жалуют, ниже их достоинства, что ль, это все? Правда, о ее папаше в Дубне говорили с уважением, вроде как на нем все и держится, хоть старик и не от мира сего. Что ж они при их связях и возможностях не воспользовались более безопасным способом путешествия? Что ты, Ева Щедрина, дочь одного из самых влиятельных людей в городе, делаешь на канале после заката? В обществе скитальца-гида и отчаянных контрабандистов, что явно не в ладах с законом? Что за секрет спрятан в твоем дорожном бауле? Что за секрет под покровом ночи ты унесла с собой из Дубны?

«У больших людей – большие тайны», – сказал как-то батя. Это так, все верно. Но теперь это вроде как становится их совместной тайной, так? Или не становится? Или его это не касается? Все запутано, и…