Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 18)
– Навались, парни! – закричал гид. Теперь необходимость соблюдать режим тишины отпала сама собой. – Гребите что есть сил!
«На голограмму, вот на что это было похоже, – вспомнил Хардов. – На чудовищную голограмму, нарисованную прямо в небе. Только ты знаешь, что это не так».
Монолитная громада памятника, охваченная бледно-зеленым светом, повисла в черноте неба, раскалывая пространство. Присутствие злой воли, всегда ощутимое в этом месте, сейчас сделалось неодолимым. Хардов подумал, что этот низкий пустотный звук становится объемней, наполняясь глубиной и силой; только звук не был просто странным, плохим – присутствовало в нем что-то невыразимо иное, словно он нащупывал внутри каждого камертон ужаса и прекрасно резонировал с ним. Гид видел, что лодку вот-вот затопит неконтролируемая животная паника. А потом Хардов услышал хлопанье крыльев: Мунир взлетел – и гид понял, что может прикусить губу до крови. «
– Нет, Мунир, я запрещаю тебе! – хрипло закричал гид, прекрасно понимая, что ворон никогда бы не ослушался его и что сейчас Мунир действовал, повинуясь подлинному, хоть и невысказанному, приказу Хардова.
«Вот еще одно существо, которое я люблю, готово погибнуть из-за тебя», – горько подумал он. И посмотрел на того, кого некоторое время назад, еще в безопасной Дубне, назвал
– Давайте, давайте, парни! – Хардов скосил взгляд на памятник и с трудом заставил себя говорить дальше. – Осталось чуть-чуть. Давай…
Голос гида все же сорвался. Может, лишь слегка запершило в горле, и возникла необходимость прокашляться. Хардов видел, что творилось в перекрестье бледно-зеленых лучей. Он подумал, что судьба, скорее всего, все же дразнила их. Камертон внутри звучал громче: леденящий кошмар прокрался в кровь, заставляя ее стыть в жилах.
– Давайте, парни!..
Прямо на глазах гида каменный Сталин начал медленно поворачиваться. Он оборачивал к ним лицо. Каменный вождь искал их.
Федор всем телом навалился на руль, который вдруг ожил, налился огромной силой, направляя лодку прочь от входа в канал. Он слышал голос Хардова: «Давайте, парни!» – и еще он слышал поскуливание бородача-рулевого, который как-то странно привстал на коленях, покачиваясь из стороны в сторону, и смотрел на чужой берег.
«Прекрати! Перестань! Это все из-за тебя!» – хотел было закричать на него Федор и понял, что, наверное, уже поздно. Возможно, бородач-рулевой был действительно виноват, но только что с чужого берега пришло властное повеление бросить руль и взглянуть на
Федор, сопротивляясь, посмотрел на памятник. Голова каменного Сталина словно притянула его, сделалась огромной, а потом юноша почувствовал, что сон и явь соединились. Потому что пустые каменные глаза вождя стали открываться. И в них плескался холодный свет. Именно эту голову, лежащую на илистом дне под мутными слоями воды, Федор видел в своем страшном сне накануне бегства из дома. Именно этот мертвый свет был в открывшихся глазах, когда они искали его в липком ночном кошмаре. Свет становился все интенсивнее, наливаясь какой-то неведомой жуткой жизнью, и как только взгляд каменной головы упадет на их лодку…
Вдруг Федор почувствовал, как будто что-то вытащило его из липкой втягивающей воронки. Какая-то сильная рука. И что-то теплое и
надежное словно коснулось его сердца. Этот мертвый свет, две горящие точки глаз, заметно потускнел. Словно между лодкой и чужим берегом встала легкая полупрозрачная пелена защиты. Федор поднял голову.
Над ним летел Мунир, ворон гида Хардова. Нет, не совсем так. Мунир парил в далекой вышине над лодкой, широко распахнув крылья. Слишком широко, и, наверное, никакая другая птица в мире не смогла бы сделать такое.
«Вот кто сейчас спасает нас», – подумал Федор. Каким-то странным образом юноша понял, что крылья Мунира и были этой полупрозрачной защитной пеленой. Они словно истончились, вытягиваясь в разные стороны, крылья росли, пока не заслонили часть неба. Сам ворон стал уже маленькой точкой высоко над ними, а крылья растягивались и продолжали увеличиваться, превращаясь в подобие огромного зонтика, концы их уже почти коснулись воды. И этими невероятными крыльями, этой охватывающей сферой ворон сейчас укрывал их. Мунир прятал лодку от ищущего взгляда
«Это любовь, я вижу ее сияние!» – изумленно проговорил внутри Федора восторженный и испуганный мальчик.
«Это то, что все еще не дает этому миру сдохнуть», – произнес внутри него гораздо более зрелый голос.
– Боже, я, наверное, схожу с ума от страха, – уныло и протяжно, будто находясь внутри своего собственного замедлившегося времени, пролепетал Федор. – Во мне спорят голоса.
«Не будь ребенком, Тео, – одернул его зрелый голос. – Ты прекрасно знаешь, что не сходишь с ума. Ты прекрасно знаешь, что это».
Федор потряс головой. Никакие голоса внутри него не спорили. Была лишь эта странная надежная тишина, эфемерное и давно утраченное ощущение материнской колыбели. Лодка теперь бежала по темной воде значительно веселее, на лицах людей читался испуг, но и благодарность; гребцы ритмично работали веслами в такт какому-то новому звуку. Присутствовало в нем что-то очень интимное, и Федор вдруг сообразил, что слышит, как бьется сердце ворона. Крылья Мунира скрыли оба берега, и единственным ориентиром в полупрозрачной пелене оставались смутные очертания башенок, выплывающих из ночи. До входа в канал было теперь не больше тридцати метров. Федор снова посмотрел наверх – по внешней стороне укрывшего их купола слепо скользили два бледно-зеленых смазанных пятна. «Это его взгляд, – понял юноша. – Его глаза».
– Давайте, гребите! – неожиданно закричал Федор. – Быстрее, он ищет нас!
И тут же встретился с жарким взглядом Хардова. И сконфузился, не сразу определив, что прочитал в нем. Суровое удивление? Гнев? Возможно. Но и что-то еще, чего юноша никогда не встречал прежде. Все это было мимолетным, продолжалось не дольше секунды, а потом Хардов отвернулся, тревожно вглядываясь ввысь, в ту точку, которой стал его ворон.
– Гребите, гребите, – болезненно морщась, произнес он. – Теперь уже недалеко.
А Федор все еще пытался понять, действительно ли он видел эту невероятную смесь в глазах гида, смесь ненависти, боли и… какой-то неуловимой нежности. А потом сердце его сжалось, потому что в вышине над ними прозвучал мучительный и совсем не похожий на карканье крик ворона. И тихий стон сорвался с губ гида.
– Гребите! – прохрипел Хардов. – Гребите, сукины дети, мой ворон сейчас умирает за нас.
Два бледно-зеленых пятна, блуждающих по куполу, становились все ярче и все более походили на прорывающиеся огни. До ближайшей по своему, левому, берегу башни, отмечающей вход в канал, было чуть больше двадцати метров. Федор выдохнул, сосредоточенные лица гребцов блестели от пота. Но люди старались: расстояние до невидимой линии, соединяющей по воде оба берега, ворота канала, еще сократилось.
Девятнадцать метров – дружный взмах весел.
Семнадцать метров.
Не больше пятнадцати…
Мунир опять подал голос, и по телу Федора прошла судорожная дрожь, столько боли было в крике истязаемого существа, в крике, так похожем на плач маленького ребенка.
– Осталось десять метров! – отчаянно заорал юноша. У него всегда был хороший глазомер, и он знал, что сейчас не ошибается. И плевать, как там на него смотрит Хардов. – Девять. Восемь…
Плевать! Федор не задавался вопросом, с чего это ему вздумалось кричать и таким образом подбадривать команду. И уж тем более как это выглядит со стороны. Он набрал полные легкие воздуха, чтобы крикнуть «семь», и…
(
осекся. С ним опять кто-то пытается говорить? Говорить о чем-то темном. Кто? И почему «скремлин»? Ворон Хардова – скремлин?!
– Шесть, – сдавленно выдавил юноша.
И увидел.
Два блуждающих пятна налились багрянцем, возможно, это все еще и мертвый свет, но он больше не был холодным. В нем кипела неутомимая ярость. Два блуждающих пятна начали буквально прожигать купол, а потом двинулись по нему, оставляя оплавленные полоски, как на ткани или на горелой бумаге. Мунир захлебывался в криках невыносимой боли.