Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 17)
«Ну, вот и началось», – эта мысль накатила на Хардова вместе с волной какой-то прелой усталости. Пространство вокруг них словно сгустилось.
– Быстрее, капитан, – проговорил гид, прижимая приклад на изготовку, чтобы вести огонь. – Ради всего святого, быстрее!
Его слова, казалось, застревали в неподвижном, липком, как кисель, воздухе. И следом это ощущение невидимой злой воли стало нарастать, и что-то попыталось заставить Хардова опустить вскинутое было оружие. Гид не стал ждать, пока это нечто войдет в полную силу. Вся лодка была перед ним сейчас как на ладони. И время словно замедлилось, позволяя Хардову окинуть взглядом все, что было перед ним. Он видел, что гребцы начали ослаблять ритм и лодка теряет скорость, что человек на корме вот-вот бросит руль, потому что смотрит как завороженный на противоположный берег, и в его маслянистом взгляде ужас смешался с чем-то похожим на священный трепет; он слышал голос Кальяна, капитана, которого уже успел похвалить: «Федор, быстро на руль! С бородачом что-то не то… И держи крепко, парень!» Набирая дыхание, он успел заметить, что мальчишка и впрямь оказался проворным и держится не в пример лучше остальных. Это его не удивило, лишь легкая печаль кольнула сердце. Прицелившись, чтобы бить по первому прожектору, Хардов понял, что увидел еще кое-что: как на другом берегу прямо из тела ночи выступил исполинский каменный бок, как в некоторых местах камень еще не сделался непроницаемым и гигантская статуя словно парила над формирующимся пьедесталом. Там, на противоположном берегу, вопреки всем мыслимым прежде законам жизни, в перекрестье электрических лучей появлялся
– Он вышел прямо из темноты, – с несколько шальной усмешкой процедил Хардов. Это было давнее воспоминание. Впервые о своей встрече со
А потом гид задержал дыхание, и весь внешний мир перестал существовать. Кроме оружия и цели, куда он сейчас пошлет пулю. Хардов нажал на спусковой крючок. С глухим хлопком, чуть более громким, чем звук выстрела, лопнул первый прожектор. И словно в ответ в плотной стене тумана, стоявшего на том берегу, гневно полыхнуло чем-то холодным, похожим на зарницы. Только это никакие не зарницы. У Хардова дернулась щека. Оружие уже было готово к следующему выстрелу. Эта черная воля, сковывающая всех, кто был в лодке, чуть ослабила хватку. Гид выстрелил. Второй фонарь прожектора разлетелся вдребезги. Оставался последний: теперь до другого берега добивал лишь одинокий луч. Дышать стало значительно легче. Хардов прислушался и ощутил, как по лбу пробежали капельки пота. Это его озадачило – напряжение оказалось бо́льшим, чем чувствовалось.
«Давайте, давайте, гребите, мои хорошие! – быстро подумал он. – Нам бы только успеть войти в канал». Хардов посмотрел на последний луч, связывавший оба берега, и он показался ему натянутым, как струна. И что-то еще… Звук, низкий и тихий, на грани слуха, похожий на треск статического электричества или гул электропроводов. Хардов снова прислушался, но ничего больше различить не смог. А потом выстрелил еще раз. И на несколько секунд единственным источником света вокруг них стала бледно-зеленая луна, плывущая в тревожном небе.
Федор почувствовал, что руль больше не вырывался из его рук: потребовалось совсем легкое усилие, чтобы вернуть лодку на прежний курс. О том, куда могло затянуть лодку,
не хотелось даже думать. Сердцебиение постепенно приходило в норму, по крайней мере, в груди юноши больше так бешено не стучало. Хардов только что произвел выстрел, и последний луч за спиной Федора погас.
Федор крепче взялся за руль. И даже попробовал робко улыбнуться Кальяну. Капитан сидел лицом к нему и с молчаливой сосредоточенностью работал веслом. Мучительная складка, прочертившая лоб здоровяка, еще не разгладилась. Федор посмотрел на Хардова: гид по-прежнему стоял у мачты и к чему-то тревожно прислушивался. Мунир, взлетевший было, пока гид стрелял, вернулся на плечо хозяина. Сейчас ворон застыл и, забавно склонив голову, глядел на чужой берег. Федор глубоко вздохнул: он, наверное, с удовольствием бы посмеялся, только… Это ощущение плохого вовсе не ушло. Оно словно затаилось, притихло в темноте и теперь раздумывает.
Вот и Федор услышал этот низкий и какой-то пустотный звук. Мунир заволновался, расправляя крылья. И вдруг юноша отчетливо понял, что это еще не все, лишь короткая передышка. Там, за его спиной, где только что погасли прожекторы, снова что-то происходило. Это он почувствовал, когда мороз иголочками побежал от основания его позвоночника вверх, это увидел в отсветах взгляда Кальяна, когда тот надтреснуто прошептал:
– Не может быть… Они светятся!
А потом здоровяк не смог скрыть ноток паники, прокравшихся в его голос:
– Хардов, прожекторы снова светятся.
Павел Прокофьевич Щедрин видел, как лодка мирно удалялась по спокойной поверхности водохранилища в сторону входа в канал. По широкой водной глади в серебре весело переливалась лунная дорожка, а яркие фонари освещали мощными лучами памятник Ленину, о котором столько любили посудачить в городских трактирах. Напряжение, которое чувствовалось, пока они добирались сюда, с отходом лодки развеялось почти окончательно. Павлу Прокофьевичу даже показалось, что его лицо обдало легким ветерком. И он подумал, что, наверное, зря они беспокоились и все с Евой будет хорошо. Поэтому старый ученый был искренне изумлен, когда Хардов исполнил свое обещание и расстрелял прожекторы.
– Бог мой, ну зачем это? – промолвил Щедрин. В какой-то момент ему показалось, будто он различил что-то на том месте, где когда-то находился второй памятник, но именно что показалось: все было мирно, спокойно. И совсем скоро он пойдет домой и заварит травяного чаю, что так любили они с Евой за час до сна. Возьмет почитать старую книгу и лишь потом ощутит, как осиротел его дом.
– Я ее спасаю, – теперь уже с уверенностью прошептал Щедрин.
И, конечно, старый ученый не видел того, что творилось сейчас с уже мертвыми прожекторами. Того, что видела его дочь и все, кто находился в лодке.
Если бы Хардов вошел сейчас в носовую каюту, он бы, наверное, решил, что страх вызвал у гостьи его судна временное нервное расстройство. Хотя его вполне могла осенить и более темная догадка. Обняв себя руками, девушка сидела на койке с закрытыми глазами, но лицо ее было повернуто к узкому разрезу иллюминатора.
– Я прошу тебя, прошу, спаси нас, – шептала Ева, – защити от
Однако Хардов стоял у мачты, и взгляд его был прикован к самому большому в миру скульптурному изображению Ленина. Памятник оказался не только самым большим. О нет, все не так просто. Впервые за очень много лет Хардов выглядел обескураженным. Правда, оценить этого было некому. Но ведь не в том дело, так? Есть вещи более любопытные. Например, когда только что разнесенные вами в пух и прах фонари оживают. Губы Хардова неожиданно высохли, и их пришлось облизать. От расстрелянных прожекторов исходило явное бледно-зеленое свечение, пока еще тусклое, похожее на болотные огни. Этот низкий пустотный звук, навевающий мысли о странных опытах с электричеством, повторился, но уже громче.
– Забавно, – прошептал Хардов.
Свечение не просто усилилось. Только что прямо на глазах гида из разбитых прожекторов вырвались первые лучи, не длиннее десятка метров. Слепо обшаривая пространство вокруг себя, они иногда скрещивались, что делало их похожими на световые мечи в руках невидимых сражающихся великанов. Мертвенное тусклое свечение набирало силу, лучи уплотнялись, а потом выстроились параллельно друг дружке, как будто встали на изготовку. И вот в небо ударили мощные столбы бледно-зеленого света. Лицо Хардова застыло. «Это мертвый свет», – пронеслась в его мозгу какая-то чужая мысль.
Лучи начали опускаться, кружа с каким-то игривым любопытством, словно их интересовала и пустота ночного неба, и далекая линия горизонта на чужом берегу. «Там нет линии горизонта, – сказал сам себе Хардов. – И когда взойдет солнце, на том берегу будет стоять лишь туман. – Гид с трудом подавил отчаянный, шальной смешок. – В этом мире посредником между землей и небом является стена густого тумана».
Хардов быстро обернулся – до спасительных ворот оставалось не больше сотни метров. Но лучи уже бежали по каменным ступеням на дальнем берегу дамбы, по которым когда-то поднимались древние строители канала к своему грозному идолу, неся ему всю свою безмерную любовь, преданность и весь свой страх. Лучи переместились выше и поймали в перекрестье черноту зияющего провала над пьедесталом. Хардову снова пришлось облизать губы: картинка качнулась, дрожа, будто с тем же пустотно-электрическим звуком она обжигалась о края привычной реальности. А затем мертвый свет выхватил из тьмы очертания исполинской статуи.