Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 16)

Ева шагнула к отцу. Щедрин сразу как-то ссутулился, раскрыл объятья. Хардов деликатно отвернулся и сделал несколько шагов в сторону. Потому что голос старого ученого задрожал, а потом гид услышал исполненный невообразимой боли и нежности голос Евы:

– Папочка… Папа.

Хардов почему-то снова на миг вспомнил дом, полный света, и заставил себя ничего не слышать. Им надо попрощаться. У них нет другого выхода. У них у всех нет другого выхода. Он с трудом подавил в себе желание соврать, закричать: «Эй, да что вы?! Через пару месяцев встретитесь!» Вместо этого он даст им еще полминуты. Невзирая на то, что их время катастрофически убывает. Невзирая на то, что сейчас, в вязкой ночной мгле на другой стороне, слишком, до густоты черной, чтобы быть естественной, словно ее коснулись глянцевой краской, он успел различить кое-что. Там, над пустующим основанием… Хардов подумал, что пришла пора привинтить глушитель к его девятимиллиметровому ВСК–94 – хорошему многоцелевому оружию, которое могло быть и снайперской винтовкой, и штурмовым автоматом; жаль, что патроны к нему гораздо больший дефицит, чем калибр 7,62 к Калашникову. Еще жаль, что события могут принять такой оборот, только шуметь здесь Хардов не собирается. Но прежде всего – еще полминуты. Им надо дать попрощаться. Отцу и дочери, которым, возможно, никогда не суждено свидеться вновь. Лишь надежда будет жить в сердце каждого. Вместо тепла и объятий друг друга будет жить эта надежда. Та самая, которой для Хардова почти не осталось.

– Пора, – сказал гид. – Лодка не сможет ждать.

Старик держится. Он будет стоять здесь и махать им, пока они не войдут в канал и не скроются за воротами. И ничего плохого отсюда, с берега, он не увидит. Другое дело с воды…

– Павел Прокофьевич, конечно, просить вас не ждать, а отправляться домой бесполезно?

– Что вы, Хардов! – отмахнулся старик. – Я уж провожу вас.

Гид вздохнул. Старик чуть потупил взор. А вот щеки Евы блестят от слез, хотя она и накинула капюшон на половину лица.

– Тогда мне придется попросить вас хотя бы отойти подальше от памятника, – сказал Хардов. – Возможно, мне придется стрелять по фонарям прожекторов.

– Боже, Хардов, что за вандализм? – Рот Щедрина раскрылся в недоумении, но гид больше не мог позволить тратить драгоценное время. Ни им, ни себе. Он лишь взял Щедрину за руку, бросив ей: «Идем, Ева!», и быстро повел девушку к лодке. По дороге она все же обернулась к отцу, и тот было порывисто дернулся и прошептал что-то безмолвно, но Хардов только крепче сжал руку Евы. Затем, не оборачиваясь, он крикнул старику:

– Все, прощайте. И… ждите вестей, – гид постарался, чтобы его голос звучал если не излишне обнадеживающе, то хотя бы бодро, – хороших вестей!

Однако, когда они всходили на лодку и Кальян молча, без лишних вопросов подал Еве руку (вопросы будут потом, Хардов знал это, и его это не беспокоило), гид успел заметить кое-что. Как мальчишка, Федор пялился на Еву во все глаза, но когда их взгляды мельком встретились, ничего более умного, чем надменное равнодушие, граничащее с презрением, изобразить на лице не смог. Впрочем, Ева, скорее всего, даже не заметила его: мысли девушки были заняты другим. Она лишь кивнула им всем, вежливо поздоровавшись, и быстро скрылась в носовой каюте.

– Все. Уходим, – распорядился Хардов.

Он прекрасно понимал, какое смятение вызвало появление Евы в умах команды. По крайней мере той ее части, что была набрана из гребцов-контрабандистов. Никакого груза не было. А гонорар велик. Не надо быть гением, чтобы провести логический мостик и связать все воедино: баба в ночном рейсе! Значит, все самое ценное либо в ее багаже, в ее бауле, либо… она сама. Это Хардова также не беспокоило. Сейчас гораздо больше тревожило другое. То, что еще успел заметить Хардов. Как только нога Евы коснулась борта лодки, один из лучей прожекторов, освещавших памятник, еле заметно дрогнул.

«Возможно, совпадение, – подумал гид. – Но вряд ли. Скорее всего… Скорее всего, надежда войти в канал незамеченными не оправдалась».

– Капитан, – Хардов негромко обратился к Матвею, – сейчас парням придется подналечь.

– Я помню, – так же тихо отозвался Кальян. Голос его был спокоен. Почти. По крайней мере, он был тверд. – Команда проинструктирована. Никто не подведет.

Хардов кивнул. Гребцы действительно налегли на весла с удвоенной силой.

«Он хороший капитан, – подумал Хардов, не сводя пристального взгляда то с лучей прожекторов, то с пустующего основания на другом берегу. Теперь вокруг него сгустился туман, который подполз почти к самой воде, и Хардов прекрасно понимал, что это значит. – Такую скорость можно выдержать только на короткой дистанции. Как на соревнованиях, спринтерская гонка. Да вряд ли Тихон дал бы мне плохого».

Хардов обернулся в сторону входа в канал, куда шла лодка, – до двух каменных башенок по обоим берегам, обозначавших ворота для рукотворного русла, оставалось еще больше трехсот метров. «А ведь у нас и есть гонка, – подумалось гиду, – только вряд ли кто в лодке, кроме меня да, может, еще здоровяка-капитана, знает, сколь высока цена приза и цена поражения».

Гид стоял посреди лодки, держась за мачту, ворон Мунир сидел у него на плече. Кальян занял «весло капитана», крайнее по правому борту, и молча задавал ритм. Шуметь сейчас было нельзя. Не в этом месте. Но когда Хардов вновь повернулся к пустующему основанию на другом берегу, он понял, что все самые плохие предчувствия начинают сбываться прямо на глазах. А потом он услышал голос Федора:

– Посмотрите, что творится со светом.

Ева сидела в темноте каюты, прислушиваясь к звукам снаружи, и ее била мелкая дрожь. Она помнила о наставлениях Хардова не включать масляный светильник, пока лодка не войдет в канал, да она и не собиралась ослушаться гида, только с каждой секундой ей становилось все хуже. И девушка с трудом сдерживала себя, чтобы не закричать:

– Немедленно поворачивайте обратно! Нельзя сейчас быть на воде!

Ева все помнила о страхе и плохих эмоциях, которые делают их уязвимыми, как сигнальный маячок, открывают тем, кому не следует, – она помнила слова Хардова. В общем, она, наверное, разделяла подобную точку зрения и пыталась сейчас дышать, как учил ее гид. Да только это не особо помогало. Ведь вопрос не в дыхательной гимнастике и по большому счету даже не в том, что ей сейчас стоит успокоиться. Ведь так? Неужели они не понимают, что там, снаружи, все теперь переменилось?! Все стало намного хуже, чем когда они только направлялись к памятнику. То, о чем она говорила, чье приближение чувствовалось с каждым их шагом, теперь пришло. И оно там везде.

Ева не знала, что́ это, хищное, алчущее, пока еще слепое, но оно ищет их. И найдет очень скоро. Надо немедленно возвращаться на берег, на свою сторону, если еще не поздно. Возвращаться, потому что… Там, на воде, что-то очень скверное, и с каждым мгновением становится только хуже. Даже здесь, во тьме каюты, чье-то пока еще бесплотное щупальце холодным ветерком коснулось ее лица (или сердца?), и вслед за ним всю лодку за пределами ее убогого убежища залила ослепительная вспышка света. Только было в этом ярком свечении что-то неживое, чуждое. «Это плохой свет, – успела подумать Ева. – Он ищет нас. Но не только…»

«Вот и мальчишка увидел то, что я вижу уже некоторое время», – мелькнуло в голове у Хардова. В этой мысли было что-то ледяное, какой-то холодный металл, эмоция, которая требовала, наверное, спокойного преодоления и которой Хардов вряд ли станет когда-нибудь гордиться. Но в сложившихся обстоятельствах у гида не осталось времени для анализа эмоций. Челюсти его плотно сомкнулись, и взгляд все еще оставался прикован к тому, что творилось с прожекторами. Они больше не хотели освещать самое крупное в мире скульптурное изображение Ленина, словно чья-то немыслимая воля внесла разлад в исправно работающий механизм. «А может быть, эта воля и заставила нас установить здесь прожекторы для своих целей», – безмолвно усмехнулся Хардов, извлекая из-под плаща свой ВСК с уже прикрепленным цилиндром глушителя.

– Что бы ни случилось, капитан, не прекращайте грести. – Голос гида прозвучал хрипло. Он обернулся – до входа в канал оставалось не меньше двухсот пятидесяти метров. – Пока мы не пройдем ворота, не прекращайте грести. Там мы будем в безопасности.

Если некоторое время назад лучи света начали колыхаться, как будто где-то в мире существовал ветер, способный их раскачивать, то потом один из них отклонился от статуи и бесцельно устремился куда-то в темное небо. Потом к нему присоединились остальные, то перекрещиваясь в пустом пространстве, то столь же бессмысленно скользя по лесу, берегу и темной воде. Вот один из них поймал лодку, на миг ослепив всех, кто в ней находился, к нему присоединился другой, и Хардову пришло на ум, что они, как гончие псы, принюхиваются, но подлинная их цель вовсе не здесь. И вот та же невидимая рука стала разворачивать прожекторы и фокусировать их на противоположном берегу дамбы, где над пустующим прежде основанием творилось теперь много чего интересного.

«А тебе нужен свет, – несколько отстраненно подумал Хардов. – Там, в своей тьме, ты без света не сможешь». Его рука передернула затвор, досылая патрон, а затем гид услышал, как заскрипели его собственные зубы. Там, на другой стороне, творилось и правда много интересного. Создавалось впечатление, что клочья мглы несколько проредились, словно туман теперь отодвинулся от каменного основания бывшего памятника, расползался в стороны, уступая место чему-то другому. Эти все более набухающие в разных местах сгустки черного глянца, которые Хардов заприметил еще до посадки в лодку, сейчас прорвались, и в переливах бледного скользящего света проступили, а затем скрылись очертания чего-то огромного и бесформенного.