Роман Канушкин – Канал имени Москвы (страница 15)

– А ты знаешь, что за груз? – вдруг спросил Федор.

Капитан пристально взглянул на юношу, затем отрицательно тряхнул головой:

– О подобном спрашивать не принято, Тео. Нам платят не за это, а за доставку. Если наниматель захочет, он сам расскажет. За исключением тех случаев, когда груз опасен сам по себе.

– Какие-нибудь яды? Сатанинские грибы? Латентные мутанты?

– Разное бывает, – уклончиво ответил здоровяк. – Но если груз опасен, команда должна знать.

– А… я хотел еще спросить, – замялся Федор. – Голоса канала – что это? И правда ли, что их слышат лишь в шлюзах?

– Не стоит здесь об этом говорить, – хмуро промолвил здоровяк. – Потом спросишь у него, днем. Когда будем подальше отсюда. Он-то явно лучше расскажет.

– Кто?

– Хардов, – усмехнулся Матвей. – Я думаю, он знает побольше нас всех вместе взятых. Они все молчуны, гиды, но этого ты заинтересовал.

– C чего ты взял?!

– Вижу. Я уже давно хожу капитаном, Тео. И в серые, а бывало, и в черные рейсы, и кое-что в людях понимаю. О, сегодня Ленин освещен даже поярче обычного, будь они неладны с их фонарями.

Памятник выплыл из-за изгиба берега по левому борту, величественный, как и все, связанное с каналом, прекрасно сохранившийся, возможно, последний памятник в мире такого размера, на который не жалели электричества. А может, и нет. Ведь еще мальчишкой в Дубне Федор слышал странные рассказы о том, что жизнь сохранилась где-то и за пределами канала. Возможно. Где-то. Нужно лишь отыскать способ пройти сквозь туман. Федор тогда мечтал, что он обязательно сделает это. Отыщет путь, как червь, прогрызет стенки тумана и принесет спасение, найдет эти новые миры, островки жизни, отрезанные хищной мглой. Мечтал – и юноша чуть печально улыбнулся – вместе с Вероникой. Что случилось с ней? Куда делась та девочка? «Она просто выросла», – тихо шепнул ему в ночи тот самый насмешливый голос. Он не издевался и не глумился, просто предпочитал звучать отрезвляюще. «И мостик молодоженов с замочками и ключами от сердец». Но разве не для того он все это затеял, не для того пустился в путь, чтобы вернуть дорогу к этому мостику, вернуть мечту?

Федор смотрел на памятник. Еще в той же Дубне шутили, что скульптор поработал так, что левой рукой Ленин вроде как чешет попу. Похоже, так оно и было, только сейчас это не выглядело смешным. Убранный светом памятник внушал если не восторженный трепет, то что-то близкое к тому.

– Как красиво! – восхищенно протянул Федор. – Никогда не видел его с воды.

– Ну да, красиво, – непонятно буркнул Кальян. – А вот и Хардов. Похоже, с ним еще кто-то. Давай, правь к берегу, – бросил он рулевому, – за ступенями можно удобно пришвартоваться. Федор, бери канат и приготовься. – А потом голос здоровяка зазвучал глуше: – Я б не задерживался здесь надолго.

Взгляд Федора быстро пробежался по трем фигурам на берегу, укрытым тенью пьедестала. Значит, будут еще пассажиры? Один из них, в плаще с капюшоном, показался слишком уж худым, субтильным для гребца или гида, словно был переодетой женщиной.

«Или дохляк какой-то, или девчонка. Точно, баба в мужской одежде!» – мелькнула у юноши уверенная мысль. Но вот взгляд его уже приковал вожделенный мостик – ему тоже хватило частички света, – мостик с замочками молодоженов, ключи от которых покоились на дне канала. Федор машинально провел рукой по груди – его ключ висел на шнурке, и он сейчас ощутил его надежную твердость. И хоть Вероника посмеялась над ним и его предложением, юноша сумел незаметно подбросить замочек в ее сумочку перед тем, как она ушла. И теперь по обычаю Вероника должна была хранить этот знак помолвки не меньше девяти месяцев и либо лично вернуть замочек Федору, что освобождало ее от любых обязательств, либо принять его предложение. Ритуалы на канале соблюдались строго; значит, у них есть как минимум еще одна встреча, которая произойдет не раньше, чем Федор вернется из рейса, а к тому времени он предполагал превратиться в завидного и перспективного жениха.

Федор неожиданно тяжело вздохнул: почему она так обошлась с ним? Почему так грубо посмеялась, когда он открылся ей, обозвав глупым и нищим мальчишкой? Верно ли, что она стеснялась его общества в «Кролике» перед этими богатенькими купеческими детками, или показалось? И верны ли слухи, что к ней сватался сынок чуть ли не главы Гильдии Дмитровских купцов? Но, может, она ответила отказом и потому ничего не пересказала Федору? Ведь она же Вероника, его Вероника, и у них ведь любовь еще со школьной скамьи. Может, он сам виноват, что поторопил ее своим неожиданным и дурацким предложением? Конечно, он сам! Но вот он вернется из рейса и больше не будет глупым и уж тем более нищим. И, выбирая между скучной жизнью с богатеньким купеческим сынком, она, конечно же, предпочтет его! Потому что… он помнит их мечты. Пусть наивные и детские, но мечты иногда могут стать могущественными, если следовать им. Федор вернется… Юноша вдруг снова тяжело вздохнул. В принципе, существовал еще один способ освобождения молодых людей от их взаимных обязательств: для этого Федор просто должен был отдать ей ключ от замочка, тот самый ключ, что висит сейчас у него на груди. И если так надо будет поступить для ее счастья… Но прежде он вернется. Он докажет! У него есть еще девять месяцев. Докажет, что отправился навстречу приключениям, потому что… помнит их мечты и помнит о своем обещании когда-нибудь прославиться и разбогатеть. И когда она увидит, каким он стал… Возможно, даже таким, как… Хардов, только готовым сменить свой видавший виды, видавший жизнь и смерть пыльный плащ на уютный домик на берегу в тени деревьев…

– Ау, Тео проснись? Нашел время ворон считать. – Голос Кальяна вывел Федора из сладостных грез. – Бери канат, спрыгивай на берег, найди, за что пришвартоваться! Там должен быть старый кнехт. И давай быстро, пока я не пожалел, что взял тебя с собой!

«А вот и лодка, – подумал Хардов. – Что ж, пока все четко по графику». А потом его взгляд невольно вернулся к пустующему основанию памятника на противоположном берегу. Когда-то вход в канал венчали два каменных исполина. Потом по причинам, давно уже стершимся о время, второй памятник демонтировали, разбив вокруг пустующего основания симпатичный парк. Виды здесь действительно открывались раздольные, и, пока не пришел туман, правый берег канала и водохранилища был столь же хорошо обжит, как и левый. И паромная переправа еще не внушала ужаса живым, а была лишь простым и безопасным способом переправиться в Конаково, поселок по другую сторону. Воспоминания о тех счастливых деньках остались как рассказы о золотой эпохе. Но это знали все на канале. Как и то, что, когда демонтировали Второго, его каменная голова отвалилась и упала на дно, где лежит и по сей день. Хардов знал еще кое-что. Поэтому его взгляд все настойчивей возвращался к пустующему основанию. Тумана там не было. И не было пока ничего подозрительного. Лишь неприятное ощущение, отдающее все более гнетущим холодком в спине. Все инстинкты гида твердили, что игнорировать это ощущение больше невозможно. Ева права: их время почти на исходе. И если это начнется… «Это очень плохо, – мелькнуло в голове у Хардова, и лицо гида прочертила несколько мучительная, даже болезненная складка. – Но если это все же начнется, главное, чтобы он не успел увидеть нас. Иначе на рейсе можно ставить крест».

За то время, что они добирались сюда, успели набежать легкие облачка. Но когда луна открывалась, четкая половинка в виде буквы «D», на другой стороне можно было рассмотреть точно такие же ступени, спускающиеся к воде, и вакантное основание, о которое когда-то опирался каменный исполин. Второй вождь, Сталин, он и был подлинным строителем канала. И кости тех, кого согнала сюда его непреклонная воля и кто потом сгинул при строительстве великого пути, все еще перешептывались на гиблых болотах, лежащих у шлюза № 2. Их шепот сводил с ума каждого; даже сам Тихон, не ведавший страха, остерегался проходить болота ночью, потому что как-то встретился там кое с чем похуже шепота. К счастью, такое творилось не всегда. В основном днем, да и чаще всего ночью лежащие в болотах спали и, если их не тревожить, ничем не выказывали своего присутствия. Лишь в плохие, скверные ночи что-то пробуждало их. Проблема заключалась в том, что сегодняшняя ночь была как раз из таких. Хардов снова поморщился и негромко позвал:

– Павел Прокофьевич, пора. Это наша лодка.

Лишь бы старик не раскис в последний момент. Нравился ему Щедрин, чего уж тут говорить, очень нравился. Своей мягкой открытостью, доверчивостью и какой-то аристократической вежливостью старик напоминал ему о тех днях, когда мир еще не закончился. И когда каждый мог позволить себе такие качества. Да не каждый захотел! Наверное, гниение мира уже тогда стало необратимым. Атака хищной мглы, хоть и исподволь, уже началась. Только вот такие, как Щедрин, все еще оставались островками света, вокруг которых, если повезет, могли образовываться новые островки. В этом и заключалась их последняя надежда. Это все еще не давало вере Хардова окончательно угаснуть. Хардов в последнее время много думал о Еве. И о том, другом, конечно, тоже. Но что, если Тихон ошибается, что, если девушка все же главное? Хардов, человек, почти растерявший веру, кроме остатков того, что когда-то все они, юноши, полные надежд, гордо именовали Путем гида, да еще, быть может, веры в своего ворона Мунира, не имел права на сомнения. И он выполнит возложенное на него Тихоном, совершит самый странный, невероятный маршрут в своей жизни, хотя сам бы он поступил иначе. И хоть на сомнения в действиях у него права нет, его право на вопросы и эмоции никто не отбирал. Особенно на главный вопрос: Хардов поклялся защищать Еву, Тихон знает об этом. Но если для выполнения возложенного на него придется переступить через клятву, как он поступит? Хардов без колебаний, если потребуется, отдаст жизнь за Еву, но вопрос ведь не в его жизни. «Миссия невыполнима» – кажется, так назывался старый-старый фильм, который он смотрел когда-то в доме, полном света. И самым печальным во всем этом оставался старик, ничего обнадеживающего которому Хардов сказать сейчас не сможет. Если только не соврет.