Роман Голотвин – Время живое и мертвое (страница 4)

На самом деле Мишка и сам не мог понять, зачем смотрит на нее на уроках. Он успокаивался, глядя на ее профиль и светлые волосы, которые она нетерпеливым жестом постоянно заправляла за ухо. Было в этом что-то правильное – не в волосах Дашкиных, конечно, а в его к ней привязанности. Потому что, если подумать, у человека должна быть мечта, женщина и дело. Мишке страшно нравилась эта идея, которую он где-то вычитал. Мечта была уехать путешествовать по миру и стать фотографом National Geographic или хотя бы журнала «Вокруг света». Не для фотографий путешествовать, а для себя. Делом Михаил Щербинин считал свои упражнения в прекрасном с рапирой в руке. Ну и Дашка в это трио отлично подходила на роль женщины. Правда, она еще об этом не знала, но у Мишки были на этот счет планы.

В школе пахло школой: непонятно, но привычно. Он долго не мог решить, что именно так пахнет, и получалось – все понемногу: намытый пол, доски, парты, сменка, еда из столовой, унылые цветы с подоконников. Дашка уже сидела за своей партой через проход и болтала с подругой. Ничего такая, ресницы длинные, смеется над чем-то. И пока он придумывал, как влезть в их разговор, время кончилось. Звонок уже гнал учеников в классы, и вообще физика первым уроком – это настоящая подлость со стороны реальности.

Насколько запоминающимся может быть обычный школьный день десятиклассника? Спустя полгода Мишка не помнил почти ни одного. В памяти оставались какие-то события, а дни – нет. Но в тот день, когда Дашка Таргариен, Бурерожденная, озарила класс своим присутствием, странности не закончились. Сначала отменили контрольную по алгебре: математичка не пришла, и никто не знал почему. Домой никого не отпустили, на замену прибежала биологичка, сказала, что будет самостоятельная, а Кира Валентиновна потом ее проверит. Самостоятельную тоже не написали. Кто-то позвонил и сообщил, что школа заминирована, и всех быстро выставили во двор. Такого Мишка еще не помнил, но было это, конечно, не страшно и даже весело. Учителя с недовольными лицами, эмчеэсовцы, беготня, пробка в раздевалке… Дашка оказалась рядом на улице. Они стояли и смотрели на оцепление и директора, который взволнованно что-то объяснял важному эмчеэсовцу с погонами. Мишка наконец шагнул ближе и сказал:

– Привет… – и после паузы небрежно спросил: – Живая? Без осложнений обошлось?

Дашка покосилась на него, усмехнулась.

– Привет. Да нормально. Валялась, сериалы смотрела.

– Везет, – вздохнул он, – у меня на них вечно времени нет.

Сказал про время и опять вспомнил про деда.

– Ну, ты ж правильный у нас, д'Артаньян, – Дашка глянула на него и снова посмотрела на окна школы. – Я думаю, можно по домам, не будет ничего сегодня уже.

– Наверное, не будет, – кивнул Мишка. – Пошли?

Он уже потом сообразил, что прозвучало это непривычно: проводить, получается, предложил. Дашка удивленно взглянула на него, но не отказалась. Потолкавшись в толпе, они вместе вышли с территории школы и направились через дворы к проспекту. О чем говорили, Мишка запомнил плохо. Волновался. Объяснял что-то про фехтование, про кино, которое начал смотреть. Она кивала и рассказывала о том, как тошно дома с температурой и какие упертые родители. Это был необязательный треп, он вполне мог произойти и в классе, если б не мешали одноклассники, или во дворе на физкультуре, или где угодно. В каком-то смысле его вообще могло не быть, потому что они давно не сидели вместе – уже год или два, – и ему казалось, что все точки соприкосновения утеряны и теперь им с Торгаевой не о чем говорить. Оказалось, наоборот.

Предложить проводить до дома Мишка не рискнул. На другой стороне проспекта замедлились возле светофора. Здесь кто-то накатал длинную ледяную дорожку, и Дашка с разбегу проехалась по ней. В конце чуть не упала, и он подхватил ее под руку.

– Ты домой сейчас?

Кто это спросил, она?

– Неа… То есть да, хотя… Думал, не смогу сегодня саблей помахать, но, раз так вышло, поеду наколю пару гвардейцев кардинала.

– А посмотреть можно?

Чудеса не заканчивались. Странный день продолжался – это было непривычно и так удивительно. Ничего такого, но они зашли сначала к нему, забрали снаряжение, потом к ней, закинули рюкзак, и Дашка переоделась. В спортшколу поехали вместе. То, что произошло потом, сложно описать понятно, потому что существовали две версии: Мишкина и та, что была на самом деле. Мишка воспринимал это как такую эмоциональную штуку, которую в фильмах помещают в красивую нарезку под музыку. Как россыпь фотокарточек с самыми яркими моментами. Вот на разминке он косится на дверь, а Дашка ходит по коридору и разглядывает портреты чемпионов и кубки в витринах. Вот Мишка, волнуясь, сражается со своим давним соперником Вовкой Спириным, и так красиво это все выглядит: маски, рапиры, звон оружия, стойки. Вот он дурачится и салютует ей клинком во время быстрых поединков и получает за это нагоняй от тренера. Вот Дашка болеет за него, и улыбается, и машет рукой. Вот в боковом зальчике он показывает ей, как держать оружие и как делать выпад. Прихватывает ее пальцы на рукоятке и не смущается. И пальцы у нее горячие. Вот она напротив него с рапирой, серьезная, хмурится притворно, напряжена, и он поддается, пропуская ее смешной выпад. Вот они смеются в буфете и лопают пирожные с чаем. Вот идут обратно, и вечер теплится леденцовыми огнями, и он снова что-то говорит, и разговор не затихает, словно они знают друг друга сто лет.

Так было? Ну почти. Наверное, в голове, в идеальной картинке Мишке хотелось, чтобы было как в кино, но на самом деле реальность тоже оказалась неплохой. Нагоняй от тренера он получил трижды. За то, что не предупредил, за то, что пришел не один, и за то, что отвлекался на тренировке. Но Олег Николаевич давно был тренером и знал подходы к шпажистам всех возрастов. Конечно, он разрешил Дашке и рапиру подержать и даже форму выдал на полчаса. Они стояли такие смешные, в белом, и Дашке все это очень шло: и форма, и клинок в руке – и была она такая тонкая и ловкая. И чай был, и пирожные. А потом оказалось, что ее обыскались, на мобильном было несколько пропущенных вызовов; она ушла говорить к окошку в коридоре и вернулась смущенная.

– Папа сказал, что голову оторвет, – объяснила она. – Школу-то эвакуировали, всем родителям позвонили, мои вернулись – а меня нет. И рюкзака моего не увидели.

– Это я виноват, утащил тебя… придется мне поговорить с твоим отцом…

– Да щас! Мне самой интересно было и… спасибо за все! Классно у вас. Пойдем уже?

И они пошли, потом побежали, потому что нужно было успеть на автобус, который уже выворачивал из-за корпуса СДЮШОРа, а ходил он нечасто, и ехать нужно было еще минут двадцать. И пока болтали на задней площадке и рисовали на замерзшем стекле, Мишка еще сильнее ощутил, что этот странный день кончается, и словно кончается что-то хорошее, будто последний день каникул или последний выходной перед долгой и муторной школьной неделей.

Подходя к своему подъезду, он втянул носом воздух, выдохнул и посмотрел наверх. Пахло свежевыпеченным хлебом. Редкий для Москвы запах, если забыть, что за домом пекарня, а перед домом кофейня. Снег сыпался сверху, мелкий и неслышный. И настроение было таким же. Невесомым и легким, как выдох. Завтра все будет по-другому, но сейчас пока еще все было хорошо. На часах почти семь, в окне комнаты деда темно.

Как проводит вечер человек, у которого был отличный день и куча всего классного и сногсшибательного? Правильно: лезет в интернет, чтобы зайти на страницу и посмотреть еще раз, какие она выкладывает фотки, что пишет, чем интересуется. Дашкины фотки были ничего, но уж больно загадочные. Не разглядеть толком ни ее, ни что она там делала. Вытаращенные глаза – это где она с подружкой, и сам кадр кривой, и они тоже кривляются. Ладонь с ягодами и рот, готовый эти ягоды слопать, – это была какая-то старая фотка. А, ну да, летняя же. Ноги в кроссовках над поверхностью воды и отражение, в котором ничего не разберешь. Еще один кривой кадр, где Дашка на каруселях, летит, зажмурившись, и смеется. Дашкино ухо с сережкой-гвоздиком и опять эта непослушная русая прядка. И дальше большинство фоток были похожи на предыдущие, не пойми какие, ни одной нормальной. Только на аватарке она стояла, гордо задрав голову, волосы сзади заплетены, и вообще на этой фотке она явно копировала Дейнерис, то бишь Эмилию Кларк. Ну правильно, Торгаева – Таргариен, прилипло к ней сразу в школе. Мишка вспомнил, как поймал ее пальцы, когда показывал, как держать рапиру, и закрыл соцсеть.

На кухне разговаривали родители, и он вспомнил, что собирался рассказать им про деда. И тут же вспомнил про его часы. Он уже почти забыл, о чем дед болтал вчера. Про часы он говорил, что-то типа бронежилет и автомат Калашникова в одном. Забавно же, разве ими можно от чего-то защититься?

Мама заварила чай, как любила и делала только она. Мишка чай не особо жаловал, но всегда с удовольствием наблюдал, как они с отцом обсуждают что-то и пьют чай не торопясь, будто время чая – это какое-то священное время. Когда нужно просто пить, задумчиво цедить из тонкого фарфора и вести необязательный разговор. Михаил даже иногда приходил просто погреть уши и почувствовать, как хорошо это, когда люди хотят быть вместе. Приятели в классе о родителях говорили редко, огрызались, рассказывали обычно мерзкие вещи, например, как их наказали, или что родакам наплевать, мечтали поскорее закончить школу. Даже Егор почему-то недолюбливал своего батю, хотя тот из кожи вон лез, чтобы дома было все и у всех. А в такие вот вечера Мишка понимал, что с родителями ему повезло.