Роман Голотвин – Время живое и мертвое (страница 5)

Сейчас он просто потихоньку прошмыгнул на кухню, взял из мойки кружку, поставил на стол, и мама тут же налила ему чая. Он уселся, насыпал сахара, разболтал и тихонько сидел, даже особо не вслушиваясь в разговор. Отец рассказывал про какие-то полимеры, из которых скоро все начнут делать, мама смеялась и говорила, что от изобретения до внедрения полжизни пройдет. Мишка думал про часы и про то, что надо их как-то испытать. Главное – деду не говорить. В принципе, если взять на денек погонять, то большой беды не будет и не заметит никто. Он еще даже не придумал, как и на чем их будет испытывать, когда краем уха поймал, что мама говорит что-то про деда.

– Много они понимают, – скептически отозвался отец.

– Ну ты ведь не хочешь, чтобы он просто сидел взаперти и молчал, как раньше? – Мама поставила чайник на газ. – Пусть пообщается, он их почти год не видел. А тут забегал: хочу, говорит, в общество, совсем мхом зарос.

– Да пусть, – рассеянно кивнул отец и захрустел печеньем. – Лиф фы товк быф.

– Ну слушай, у нас вон коняшка подрастает, – мама взъерошила Мишке волосы. – Скоро сбежит учиться, жениться, покорять эвересты свои. Сам начнешь папу выманивать в шахматы играть.

– Да с ним играть-то бестолково, – засмеялся отец. – Мат в четырнадцать ходов. Обидно, слушай!

– Погодите, – подпрыгнул Мишка. – Дедуль к друзьям учесал, что ли?

– Учесал – не то слово. – Мама добавила кипятка во френч-пресс, «поженила». – Как ракета сорвался. Только ступени отлетели.

– Какие ступени? – не понял Мишка, допивая чай и уже собираясь убежать.

– Отделяемая часть ракеты-носителя, – пояснил отец уже в спину сыну. – Ты куда?

– Да тут… – небрежно начал Мишка, покидая кухню, но не договорил: мама уже заговорила о подруге, а папа принялся ее подкалывать.

Была еще мысль, что дед забрал часы с собой. Что ж, тогда придется отложить полевые испытания. «Впрочем, какие там испытания? – думал Мишка, прислушиваясь к голосам на кухне и стараясь не шуметь. – Не факт, что вообще что-то работать будет». Завести часы не проблема, а дальше-то что? Портал откроется? Или они вырубят всю электронику в доме?

В комнате у деда было чисто. Уже странно. Нигде ничего не валялось: ни книжек, ни тапочек, ни его профессорских сувениров, которые теснились на полках и постоянно оттуда сваливались.

Дверца шкафа скрипнула. Тут пришлось на ощупь: Михаил не помнил, откуда дед извлек часы и куда спрятал потом. Пальто? Костюм? В шкафу было полно вещей. Обшаривая карманы, Мишка чувствовал себя глупо и стыдно. Он оправдывал себя только тем, что завтра, скорее всего, положит все на место и сделает вид, что ничего не брал, потому что часы часами, а дед расстроится, если вдруг захочет их в руке подержать. В этот момент пальцы нащупали круглый корпус во внутреннем кармане дедовского пиджака. Часы стояли. Или шли, но неслышно. Миша поднес их к уху. Нет, стояли. Так, все это завтра. Сейчас надо бежать к себе, а еще лучше посидеть с родителями. Замаскировать свое отсутствие.

Мишка тихо прикрыл дверь, несколько секунд постоял в коридоре, засовывая часы в карман, выдохнул и потом пошел на кухню.

– Можно еще чаю? – спросил он, видимо, слишком громко, так что мама удивленно посмотрела на него.

Ночью Мишка проснулся, но вставать не стал. Нашарил часы под подушкой, сжал в ладони. Нельзя сказать, что он предчувствовал, как изменится его жизнь с завтрашнего дня. Скорее ощущал мир чуть иначе. Звуки за окном, отсветы на потолке. Пальцы чуть покалывало. Хотелось сделать глубокий вдох, словно только это отделяло его от понимания. Он вдохнул, но понятнее не стало.

«Завтра. Все завтра», – сказал он себе и закрыл глаза.

Когда снова открыл их, было уже утро. «До Нового года рукой подать, а елки нет, – подумал Мишка вдруг, – как без елки-то?» Это было странно – думать про елку, когда можно было повспоминать вчерашнюю тренировку, Дашку или часы, которые он выкрал у деда ночью.

«Елка прикольная, – думал он, – не подарки даже, не сам новый год, а именно елка, запах иголок, цветные огни. Когда внутри от этого становится хорошо, и все на тех же местах, где всегда, и мир не тоскливый и холодный. Родители, дед, дом, приятели, ладно, пусть и школа тоже. И где-то далеко впереди все эти будущие вещи: университеты, работы, вся эта муть, которую нужно разгребать, чтобы найти что-то для себя. Но ведь сейчас Новый год… забегу на елочный базар сегодня».

Мишка достал из-под подушки легкие часы, пару раз крутанул колесико завода, сверился с мобильником, перевел стрелки и защелкнул коронку, вдавив ее в корпус.

Возникло ощущение, что на секунду он оказался в невесомости. Ухнул в воздушную яму, как на самолете. Голова закружиться не успела – мир уже вернулся на свое место и стал еще скучнее. За окном гасли стылые сумерки. В комнате пахло теплой пылью и чуть тянуло запахом сырников с кухни.

«Что, все? – подумал Мишка, глядя на часы в своей руке. – И что я должен испытывать?»

Надел часы на запястье, представил, что это шпионское устройство, взмахнул рукой пару раз. Перенадел часы на левую руку. Ладно. Вставать все равно надо.

С сырниками он ошибся. В сковороде его ждал омлет, и Мишка поплелся умываться, предварительно все-таки уточнив:

– Мам, а что с елкой-то у нас? Будем ставить?

– К отцу вопросы. – Мама сидела, уткнувшись в телефон, и что-то читала. – Он взял Новый год под свой неусыпный контроль!

– Ну уж нет, – отозвался Мишка. – Если так, мы вообще не дождемся его наступления.

– Не будь так критичен, – весело отозвалась мама. – Девушки таких не очень любят.

Без последней фразы она могла бы и обойтись.

Глава 3

Лангольеры и их хозяева

Михаил поковырял вилкой омлет, который совершенно не лез в горло, и побрел одеваться. В прихожей долго топтался, нашаривая рукава пуховика. Глаза слипались, и он потер их, и вообще с наслаждением почесался: и затылок, и макушку, и за ушами. Хотелось просто сосредоточиться, но его не покидало ощущение, что он не проснулся до сих пор. Когда надевал ботинки, в свете лампочки блеснул корпус дедовских часов на руке. В груди кольнуло неловкостью, жалостью к деду и тоской. Не стал снимать с руки. В конце концов, часы были ничего, хоть и старые. В классе засмеют, без сомнения, но можно снять и положить в карман, а после школы опять надеть. И вечером, спокойно вечером. Мама на кухне смотрела телевизор. Отец уже уехал на работу. В комнате деда было темно.

Пока спускался во двор, мысли убежали вперед, к Дашке, с которой теперь стало интересно говорить, но, как вести себя в школе, было пока непонятно; потом к контрольной по алгебре, к Егоровой игровой приставке, подземельям и драконам и так и не созданному новому персонажу, которого Мишка уже выбрал и даже придумал имя. На улице он совсем отвлекся, шел, сшибая снежные шапочки со столбиков забора. Он всегда любил дорогу. Школу – не особо, а вот идти к ней через три квартала, петлять по улочкам и дворам, переходить улицу на светофоре и снова брести дворами он любил. Утром радости от этого было меньше – оно и понятно, а вот обратно всегда шел с удовольствием. Наверное, потому, что уроки уже были в прошлом, а впереди полдня и вечер, и куча всяких дел, и никуда не опаздываешь.

На перекрестке возле перехода ледяная дорожка, накатанная кем-то, вызвала вчерашнее теплое ощущение. Изловчившись, можно было проехаться и затормозить прямо у светофора, схватившись рукой за столб. Мишка с разбегу прыгнул на лед и тут мазнул взглядом по электронным часам на козырьке крыльца банка через дорогу. 7:30. Он каким-то чудом вышел раньше почти на час. А ведь вроде опаздывал, когда выбегал из подъезда. Вот как так?

Первым уроком должна была быть контрольная, и на нее (размышлял Мишка), можно попробовать опоздать. Потом шумно раскладывать ручки и учебники, и заодно выяснить свой вариант; классуха будет недовольно смотреть, но не скажет ничего, потому что он все равно напишет хорошо, и она это знает…

Зацепиться за столб он не успел: лед кончился, и Михаил с размаху растянулся на утоптанном снегу, прямо перед каким-то мужиком. Забарахтался, глянул снизу и напрягся. Человек молча стоял, нависая, в черном балахоне с капюшоном, таком необычном, словно сшитом из кусков. И тяжелый взгляд как будто придавил Мишку к земле, хотя тот и взглянул-то мельком.

– Извините, – буркнул он, быстро поднимаясь и убегая за людьми, которые уже пошли через дорогу на зеленый свет.

На другой стороне Мишка оглянулся и увидел, что человек все стоит на том же месте и смотрит ему вслед. А может, и не смотрит – издалека этого тяжелого взгляда видно не было, только фигура торчала черным гвоздем неподвижно на фоне сугробов.

На первый урок опоздать не удалось даже специально. Вроде и шел нога за ногу, и у ворот школы ждал одноклассников, и даже успел посмотреть пару дурацких видосов на телефоне с пацанами из параллели. И все равно в класс пришел, как выяснилось, за семь минут до звонка. Когда такое вообще было? Дашка пришла почти со звонком, помахала ему и тут же отвлеклась, полезла в учебник. Контрольные она всегда писала так себе, потому что упиралась в гуманитарные науки, любила их. Мишка не понимал, как можно любить историю или литературу. Это было в его представлении что-то запредельное. Ну ладно, литература еще ничего, но история? Поэтому алгебру Дашка всегда сдувала у него, когда вместе сидели. Но уже три месяца, как их рассадили, десятый класс перенабрался из «бэ» и «вэ», и вот она торчит в учебнике, а он не смотрит больше, как она прикусывает нижнюю губу, сосредоточенно переписывая примеры. Мда, судьба жестока.