Роман Голотвин – Время живое и мертвое (страница 2)

Рабочие включили гирлянды, и елка засияла. Да, красиво.

Дома мама удивилась, что Мишка вернулся так рано, и тут же радостно отправила его на кухню чистить картошку.

– Раз такой быстрый, помоги на кухне, ужин сам себя не сделает, – сказала она и кивнула на раковину. – Руки только помой.

Мишка спорить не стал. Он опять угадал: мама, ужин, у деда тихо, отца дома нет.

– Мам, – сказал он, выбирая нож, потом картофелину, потом с удовольствием снимая с картошки стружку, – ты когда-нибудь замечала, что время странное? Нелинейное. Как надо куда-то успеть – вечно опаздываешь, а как не надо никуда, так времени вагон? Что вообще происходит со временем? Почему оно так неровно двигается? Или это у нас восприятие кривое?

– Насколько я помню физику, дружочек, время зависит от кучи вещей: скорости земли, солнца и еще чего-то там, так что заметить разницу человек не в состоянии. Хотя… отец бы тебе расписал в красках закон Мерфи[4], но я думаю, все проще. Просто ты недисциплинированный и не умеешь ценить время, – мама отобрала у него нож и выдала смешную овощечистку, – и сейчас вся картошка в кожуру уйдет.

– Ну и ладно, – проворчал Мишка себе под нос, – Картошки еще много. И вообще, я думаю, во времени дело. Мы всегда валим на человеческий фактор, а если нет? А «неправильное время» звучит как интересная теория. Как теория. Например, время всегда с положительным зарядом, как электроны, а тут сменило заряд и опа… Никто ничего не успевает. Было правильное – стало неправильное.

– Какое еще неправильное время? – засмеялась мама. – Ты деда наслушался, что ли?

– Дед последнее время со мной не дружит, – сказал Мишка. – Книжки наши друзья, внуки наскучили.

– Глупости говоришь. Ты сам к нему не заходишь, с тех пор как в секцию свою записался. Вспомни, вы раньше вместе играли, мастерили что-то. А как он из больницы вернулся – ты уже вовсю носился со своим Егором и его приставкой.

Это было неприятное, неудобное воспоминание. Мишка и раньше чувствовал неловкость из-за того, что перестал заглядывать к деду. Каждый раз, приходя домой и видя на вешалке дедово пальто, он подавлял и проглатывал эту неловкость вперемешку с досадой. Поэтому сейчас он засопел, сильнее налегая чистилкой на картофелину, и спросил:

– А чего наслушался? Он про время что-то говорил?

– Вот молодец! Тебя как будто рядом не было, да? Не стыдно? До больницы он только про время свое и говорил, правильное и неправильное, – пробормотала мама, но, спохватившись, что зря затеяла этот разговор, по-быстрому свела его на нет. – Может, оно и неправильное, но такое, какое уж есть. Поставь-ка кастрюлю на газ и кидай сразу туда.

Мишка слушал внимательно, даже картошку чистить перестал. Пока дед не загремел в клинику, он и в самом деле почти не обращал внимание на дедовы рассуждения. Почему? Да потому что старик нес какую-то чушь – родители сами так говорили. А теперь стыдят, что он про деда забыл. Просто замечательно. Хотя – стоп. Что там про время?

Мишка дочистил и почти не глядя отправил картошку в кастрюлю. Брызги горячей воды попали на руку.

Что за день-то такой? Появилось незнакомое тоскливое ощущение, словно должно случиться что-то, но уже не странное, а плохое. Мишка оглянулся. Мама резала огурцы. А за ее спиной, в дверном проеме кухни, стоял дед и делал Мишке какие-то знаки. То ли «молчи и убегай», то ли «ничего не говори». Это было еще страннее. Мишка кивнул и повернулся к раковине. Пальцы немного дрожали. Да что происходит?

Как только Мишка зашел в комнату деда, тот сразу плотно прикрыл дверь и еще раз сделал знак молчать. Прихрамывая, подбежал к стене, с хрустом опустил медную шишку на своих древних ходиках[5] почти до самого пола. Часы защелкали, заклацали шестеренками и выпустили кукушку из домика. Птица молча высунулась в окошко и тут же спряталась назад. Комнату наполнило уютное тиканье.

– Теперь можно поговорить, – заговорщическим тоном сказал дед, усаживая Мишку в кресло напротив себя, и было непонятно, шутит он или, наоборот, серьезен. Он и прежде всегда отчаянно погружался в игры и с одинаковым азартом рассказывал и о путешествиях, и об устройстве пылесоса, и о том, как самому сделать меч. Но сейчас вид у него был такой, словно он играет в какую-то детективщину, и очень увлеченно.

– Прежде всего, не болтай про время с посторонними, – сказал дед. – Это опасно и может плохо кончиться. Только со мной. Ты вообще как во все это влез? Кто тебе сказал про неправильное время?

Мишка смотрел на деда с жалостью. Нет, он всегда любил его, этого веселого и умного старика, способного и воздушного змея сконструировать, и в джедаях разобраться. Они крепко дружили когда-то и даже планировали путешествие вдвоем в горы, а потом… Потом случилась беда. Беда называлась инсульт: застала старика на улице, прохожие вызвали скорую, и никто так и не узнал, как все случилось. После больницы дед начал заговариваться; твердил, что все живут неправильно, и скоро весь мир полетит в тартарары, и кто-то там его подчинит или захватит. Да, Мишка вспомнил все это сейчас, и снова отдалось в груди виноватым ощущением это воспоминание. Деда свозили тогда к психиатру, и старик замкнулся, замолчал. Перестал всех доставать, сидел себе в комнате и читал. Половину пенсии строго отдавал в семейный бюджет, а на оставшееся накупил старых часов и возился с ними. Мишка знал, что кукушка у деда работает с перебоями, прямо как на его старых ходиках, поэтому молча слушал и жалел его. Но раз мама говорит, значит, идеи свои про время он не забросил.

– Да ерунда, – сказал он наконец, видя, что дед прямо подпрыгивает в кресле от нетерпения, – случайно услышал. Бабулька одна ругалась, что ей время из мобильника подсказали, а ей надо время из часов… странно это, нет?

Тут он остановился, потому что увидел в глазах у деда страх.

– Чего?

Дед немного помолчал и, вздохнув, сказал:

– Я струсил. Придумал себе, что они не остановятся, что за вами придут. Часы остановил. Испугался. Предал его, получается…

Жутковато и непонятно это звучало. Мать как-то рассказывала, что дед не совсем двинулся: просто путает реальность и вымысел. Вот и сейчас это выглядело как очередной бред больного человека. Мишка прекрасно понимал, в каком мире он живет, и нужно было что-то поубедительнее, чтобы заставить его усомниться в основах мироздания. Болезнь деда явно была реальнее, чем его теории про неправильное время. Реальнее и страшнее.

Сейчас он сидел, смешной, растрепанный, в своем махровом халате и таращился, пытаясь что-то объяснить.

– Погоди, дед, все хорошо, – сказал Мишка, и голос дрогнул. – Я тебе верю, все нормально…

Старик нахмурился, а потом решительно сказал:

– Я знаю, как абсурдно это звучит. Я не псих, Мишук. Я ничего не придумал, это все правда настолько правдивая, что сочинить такое сложно. Я так долго размышлял: как тебе об этом рассказать, да и рассказывать ли?

Дед нахмурился и замолчал. Лицо у него было сердитое. Последний раз такое же выражение у него было месяц назад, когда Мишка просыпал его иван-чай и раскокал банку.

– Я предал его. Время. Испугался. За вас за всех, за себя. Трус я.

Мишка сел рядом и приобнял деда за плечи.

– Какое время, дед, ты чего?

– Время! – вскрикнул старик, сбрасывая с плеча руку внука. – Истинное время, которого почти не осталось.

Он вскочил и заходил по комнате.

– Я все искал повод рассказать. И не было его. Не было, понимаешь? Мозгоправ чертов знаешь, что сказал? Параноидальное расстройство. Но это не расстройство, все так и есть, это такая правда, что я даже не знаю.

Он остановился и уставился на внука:

– Так. Ты на кухне сегодня просто так болтал?

Мишка озадаченно нахмурился.

– О чем? О времени? Да я не знаю. Мне иногда кажется, что время идет рывками.

– Не кажется, – перебил дед. – Не кажется! Все так есть. Я сам в этом не очень разобрался, но время разное. Есть живое, а есть ненастоящее. Мертвое. Вот сейчас кругом оно. Время из батареек, из мобильных телефонов, электронных часов – все это мертвое, искусственное время, фальшивка, понимаешь? Истинное время идет из настоящих часов, бабулька эта твоя все правильно сказала. Не смотри так, Мишук, мое слово твердо, ты знаешь. Я сейчас не с ума сошел и доказать могу, если послушаешь. Ведь послушаешь?

Это он ловко Мишку поддел, может, даже сыграл на жалости – последнее слово так и прозвучало. Неважно. Мишке и вправду жалко было старика, и он кивнул. Даже в уголках глаз защипало. Он потер лицо, чтобы не было заметно.

– Послушаю, Саша, рассказывай.

Была у них с дедом когда-то такая игра, давно, еще в детстве. Мишка звал его по имени, как приятеля, и это было забавно: словно пароль, означающий, что они на одной волне. «Сашка, догоняй», – орал внук деду, пускаясь бегом. «Михаил, что за фамильярность?» – кричала мама вслед, а дед уже несся большими скачками, хрипя: «Куда ж ты денешься, голландец Михель?!» С тех пор прошло так много времени, что ощущение это почти забылось. Но вот выпрыгнула напоминалка о том, как они понимали друг друга. И назвать деда Сашей было хоть и нелепо, но необходимо, словно Мишка соглашался встать на его сторону. Не Александром Федоровичем, как звал деда отец, не Теодорычем, как звали друзья. Нет. Именно Сашей. Глаза у деда повлажнели.