Роман Голотвин – Рассказы 26. Шаг в бездну (страница 14)

А в дверь уже ломились. Нашли звонок и затрезвонили.

Как собака Павлова, Костя шагнул к двери, но, совладав с собой, замер – а время-то! На часах ненавистное «2:37». Нельзя, это уловка…

Резкая слабость усадила его обратно на стул. Руки побежали по столу. Отодвинули чайник на угол, ручкой к правой кисти. Перескочили на графин рядом, повернули ручкой к левой кисти. Чтобы четко, удобно, правильно.

А чашки, кружки – кто так оставил? Костя выстроил их в ряд, бок к боку, дужками на себя. Одну забрал – забыли грязной, с опивками чая.

Звонок разрывался подобно ремиксу на воздушную сирену. Покупатель не уходил. Все-таки нужно ему, нужно что-то обязательно и срочно. Помощь нужна, спасение. А работает ли, вообще, звонок, наверняка вопрошает он. Хотя слышно отчетливо – работает.

А руки не унимались. Поправили в другом углу коробку чая, чтобы гранями параллельно краям стола, перетасовали чайные пакетики, чтобы ровненько, без выступов и перекосов, и чтобы рисунок одинаковый. Прикрыл крышечку упаковки дрожащими пальцами.

Ох и злой он там стоит. Проклинает Костю, матом кроет. От этой фантазии свело живот.

Прибранный стол оказался местами грязный, в крошках. Руки сгребли их в кучку. Кожей почуял: кое-где липко, столешница в редкой чайно-кофейной сыпи. Костя встал, захватил обреченную хозяином на муки кружку и направился к раковине в туалете. Да, в дверь стучат, но и у него тут дело. Мелкое, но неотложное.

Подумал секунду и затворил за собой дверь уборной. Чуть тише. Много легче.

Включил воду, повернул рычажок на горячую. Пускай пальцы оттают, пусть станут послушными. Принялся отмывать кружку губкой. Руки согрелись. Но гулко ухало, моля о пощаде, сердце. Он там давит на звонок, барабанит в дверь, и его-то пальцы как раз коченеют. Зато злость кипит и подвывает. Под журчание утекающей воды захотелось в туалет.

Высушил кружку полотенцем; захватив губку, толкнул дверь и шагнул назад, в мучительный, как заевшая пластинка, балаган. Кружку пристроил в шеренгу пузатых подруг. Пальцы снова теряли тепло. Костя принялся за стол. Оттер пятна, прошелся от края до края, собрал крошки. Все четко, как должно. Хотя бы здесь.

Секундная стрелка в безумных часах скакнула на новый круг, минутная приросла к тридцати семи. Тик-так, тик-тук, тук-так, тук-тук.

Костя промыл губку под краном, отжал, оставил. Рука упала на рычаг. Но вода продолжила течь: другая мысль обожгла, превратив в изваяние.

Он там не один, их там целая очередь! Огромная очередь, ненавидящая его! Ворчат, ругаются и вопрошают. Ведь они же его убьют, разорвут, испепелят глазами. А если нет, то начальство. Потому что они пожалуются. Обязательно, никаких сомнений.

Мысль оборвалась. Раковина шумно глотала воду. Но за спиной было тихо. Там, в торговом зале, у двери, было тихо.

Костя заткнул кран, выпорхнул из уборной, вслушался и…

Звонок пронзил сердце. Он дернулся, испугом ужаленный. Похолодел. Звонили не в дверь. Трелью заходился аптечный телефон.

Это заведующая, она все знает, ее разбудили посреди ночи и настучали на него!

– Аптека «Двадцать четыре на семь», – бессильно выдавил Костя.

И замер всем нутром. Кто там – спаситель или палач?

– Аптека? Вы работаете?

Спаситель! Это весточка, сигнал из простого и понятного мира, адекватной реальности. Она никуда не делась, она отвоюет Костю назад.

– Да, работаем. Аптека круглосуточная.

– Гагарина, 28?

– Да, с торца дома.

– Так какого черта не открываете?! – грянуло из трубки. И, кажется, из-за двери.

– А?.. – только и слетело с губ.

– Что «а»! Я уже пять минут тут стою, в дверь ломлюсь, звонок не слышите, что ли?! Оглохли?! Или дрыхните на работе?! – выплеснул, что накопилось, мужик.

– Ой, боже… простите, пожалуйста, это… Простите, ужасно вышло, э-э, у нас… – Кипящая голова судорожно соображала, оправдания быть не могло, но она пыталась что-то выср… – Я… извините, я был в туалете.

– Открывай, засранец! – Мужик бросил трубку, и тут же в дверь замолотили.

Костя кинулся к ней, глубоко вдохнул и, обрекая себя на казнь, распахнул окошко.

Едва появилась щель, как из нее выпрыгнула рука. Бледная и пухлая. Костя отскочил, налетев на витрину у стены. В ее грохоте потонул его крик. Однако мужик не тянулся к Косте, не хватал его, а протягивал… купюру. Всего-то.

– Кардиомагнил! Сто пятьдесят, сто таблеток.

– Да, конечно, простите.

Костя забрал деньги. Рука уползла обратно.

Невысокий и полноватый мужик глядел в окошко не пригибаясь. Не было еще дежурства, чтобы кто-нибудь не отметил: «А что так неудобно? Окошко низко». Этому гостю было как раз. Его круглое луноподобное лицо с мелкими глазами, тонущими в серовато-лиловых мешках, точно попадало в рамку. Повязать черную ленту на угол – и можно хоронить. Под носом белели сединой усы, а с волосами на макушке случилось что-то странное. Вероятно, он был лыс и бестолково пытался поправить дело париком.

Уже на пути к первому ящику шестого шкафа Костя догнал: мужик стоял в одной рубашке с коротким рукавом и воротом нараспашку. И это ночью, в мороз?

Костя замер было, почти обернулся… но тут же расколдовал себя простым объяснением – на машине приехал. Парик – не странно, рубашка – тоже. И все-таки, закинув на ходу денежку в монетницу у кассы, стрельнул глазом. Луноликий улыбался. Наверняка и у этой таинственной перемены настроения была разгадка, но менее жуткой его улыбку, да и взгляд, она все равно бы не сделала.

Костя, копаясь в ящике, наудачу бросил:

– Есть аналоги дешевле, если что. Тот же состав и эффективность не хуже, например, у «КардиАска». Можем посмотреть по цене.

Последний числился в товарах дня, а план по продажам никто не отменял.

– Не нужно мне вашего дерьма! Я сказал – «Кардиомагнил», чего непонятного!

Мина, как было предсказано, взорвалась.

– Хорошо, хорошо.

Костя, проклиная себя, спешно искал нужную упаковку.

– Ты уже продал мне каку, забыл? – неожиданным, каким-то посторонним голосом провыл мужик.

Похолодев, Костя обернулся с коробочкой в руках. В зале еще металось эхо воя, но за дверью не оказалось никого. Он исчез. Растворился. Похоронная рамка была пуста. Покойник передумал.

А еще он произнес фразу. Костя вспомнил ее.

Это он! Он – тот, кто стучит. Вот Костя его и увидел.

Тут же кинул упаковку «Кардиомагнила» назад в ящик, зажмурился, чтоб не видеть, как криво она легла. Просто толкнул ящик и стремглав к двери. Не выглядывая и, упаси боже, не высовывая голову, захлопнул окошко, крутанул ручку, запечатывая.

Костя прислушался, затаился. Его футболка за вечер безнадежно провоняла потом. Да и халат, наверное, тоже распрощался с приятным аптечным ароматом. Ослабевший, он поплелся в «уголок».

Проходя мимо кассы, вспомнил оставленную в монетнице купюру. В спешке он так и не глянул ее номинал. Выкинуть к чертовой матери, чтобы этот, кто бы он ни был, не явился за ней? Сжечь?

Однако купюры не было. Вместо нее в монетнице покоилась сложенная бумажка. Еще не расправив, он признал в ней чек. Рука потянулась выкинуть в мусор, и все же стало интересно.

Чек действительно оказался просто чеком. Ну «Метформин», «Коронал», «КардиАск-Магний», «Валидол» – и что? Никаких посланий, проклятий и угроз.

Кто покупатель, узнать было невозможно. Зато кассира… Фамилия и инициалы совпадали с таковыми у заведующей. Она была кассиром… Когда? Отыскал дату. Десятое июля шестнадцатого года. Пять с половиной лет назад.

Неприятное предчувствие, сосавшее под ложечкой, зазмеилось в мозгу кинопленкой. Вот Наташа говорит о недовольном клиенте, послужившем причиной правила «два тридцать семь», вот вспоминает, что четыре года назад оно уже существовало.

Он попросил «Кардиомагнил». Прожигая взглядом, не сдерживая злость, настоял на «Кардиомагниле». Однако в чеке – «КардиАск-Магний». Ему продали «каку». Есть такое слово – всучили. А поменять назад отказались. Потому что, как говорит заведующая, здесь возврата нет!

Неужели лишь из-за этого он столько лет каждую ночь приходит сюда и донимает дежурантов? Лишь из-за этого продолжает настукивать, как безумец, хотя ясно уже, что это не работает? Его не замечают, его месть превратилась в забавную фишечку, прикол. Неужели настолько сильны в нем ненависть и гнев, что за эти годы он не нашел покоя?

И почему, между прочим, он приходит ночью? Ведь продали ему «каку» – Костя снова нашел дату на чеке – посреди дня! И продал не дежурный, а конкретный фармацевт, так почему…

Что-то на краю сознания моргнуло. Затем моргнуло по краю зрения. Костя оторвал взгляд от чека. В торговом зале мерцали лампы. Только их икота наполняла плотную тишину. Холодильники молчали, соседи сверху уснули, а город за стенами был ужасно далеко. Лампа над дверью запнулась и погасла.

Избавиться! От чека необходимо было избавиться.

Костя вскочил со стула, завертел головой. Чушь, сообразил он, здесь не может быть спичек. Впервые пожалел, что бросил курить после школы.

Погас новый квадратик ламп, рядом с первым.

Костя порвал чек напополам, сложил и порвал на четвертинки. Следующая на пути к нему лампа померкла.

Когда сдалась ближайшая, повеяло холодом и больничным запахом. Костя метнулся в туалет, зачем-то заперся на щеколду. Как сумел, растерзал остатки чека и кинул в унитаз. Спустил воду.