Роман Голотвин – Рассказы 26. Шаг в бездну (страница 15)

Лампа над головой гудела, заикаясь. В ее неверном свете он заметил на ободке крохотный огрызок чека. Уцелел, паршивец. Сталкивая его в немой поток воды, в очередной вспышке лампы разглядел на нем черные «237». Лампа моргнула, и огрызок исчез.

На мгновенье свет озарил каждый угол, но, бахнув, сгорел в темноту.

Костя задышал часто-часто, но не слышал этого. Вслед за слухом его покинуло зрение. Лишь каким-то кожным чувством еще ощущал: стены, потолок по-прежнему на месте. И, парадоксально, это успокаивало. Хотя, не будь их, он бы сбежал, и бежал бы далеко, обязательно навстречу рассвету.

Он опустился на унитаз, вжал голову в плечи, замер. Скрестил руки на груди, поежился – стало прохладно. Голова работала, рассудок стремился объяснить…

Был клиент, поворчал и сбежал. Купюра?.. Придурковатый покупатель вручил ему сложенный чек – и все!

А со светом и того проще: перебои, скачки напряжения. По какой такой причине – уже не его ума дело.

Именно! Если свет отрубился, если какое замыкание, то надо звонить, звать на помощь. Или даже открыть дверь. Сработает сигналка, приедут люди. Да, необходимо выбраться, прорваться к понятным вещам. Нужны события, чтобы это чертово время наконец сдвинулось с мертвой точки.

И Костя двинулся к выходу. По стенке шагнул к двери, по памяти нашел щеколду, смахнул. Толкнул дверь. Пара-тройка ламп тускло мерцала, пряча в углах и в тени шкафов черноту. Он еще помнил ту живую черноту. А может, отдать ему, чего он хочет? Отдать коробочку «Кардиомагнила», чисто символически, чтобы успокоился. Так ведь это работает? И обретет он покой…

На секунду Косте показалось, что он расслышал в плотной тишине звук выдвигаемого ящика. Однако мысль удержал: нет, не он, новенький дежурант, должен вручать заветную упаковку, так не сработает. Должна заведующая, наверняка она.

Костя мотнул головой. Решил же, что все чушь, нечего впустую тратить время! Наплевав на куртку и ботинки, он направился к выходу. Мимо «уголка», мимо ряда шкафов с приоткрытыми дверцами, мимо троицы холодильников, хмурых и притихших. И ни одна из полудохлых ламп не шелохнулась, и тени не скользнули следом.

«Потому что ничего здесь нет, только замыкание», – прошипел Костя, минуя ящички и полки, минуя погасшую кассу. В торговом зале, в метре от двери, скрипнул зубами – ключ, снова он его забыл!

Вернулся за прилавок, нащупал ключ подмерзшими пальцами. Холодный ключ на холодном дереве полки. Шагнул назад. Рука на автомате, как делала уже сотню раз, толкнула ящик. Просто потому, что он выбивался из общей – правильной – картины, просто потому что все ящики должны быть задвинуты.

Едва хлопнул этот ящик, с характерным кряхтением отъехал второй, что у самого пола. И не успев даже задуматься – как это? – Костя уже нагнулся. Рука снова по своей воле толкнула ящик обратно. Одно крохотное движение, чтобы был порядок.

А когда «как это?» все же прозвучало в голове, когда, догадавшись, он похолодел от ужаса, когда выпрямился, в этот краткий миг верхний ящик резко выпрыгнул и врезал ему по виску.

Костя пошатнулся, не устоял и полетел на прилавок. Затылок пронзила новая боль, и в глазах потемнело.

Очнулся в безумном гремящем калейдоскопе. Беспорядочно грохотали ожившие ящики. Кидались рывками наружу, выплевывая упаковки, и с треском ныряли обратно. Туда-сюда, вразнобой. Лампы мигали, встряхивали и кромсали темноту на дерганые кляксы.

С больной головой Костя попробовал встать и не смог. Какая-то невидимая глыба льда придавила его. От этой внезапной беспомощности сперло дыхание, зачастило сердце, ушла сила из рук и ног. Костя моргнул, моргнул свет – и глыба обрела форму.

Мужик. Это он взгромоздился сверху. Костя завопил. Он ощущал вес, холодную плоть, запах – отрицать и притворяться дальше было невозможно. Как и сдерживать крик. Он открыл окошко в два тридцать семь и поплатился.

В дрожащем свете луноликий нависал обнаженной землисто-бледной тушей. Глаза – пара мглистых ям. Черный провал на месте рта. От шеи вниз и в стороны шли бугристые грубые швы. Кое-где на животе края разошлись и сочились гнилью.

Мертвец.

– Я тебя не убивал, – прошептал Костя, а затем закричал: – Я тебя не убивал!

Глыба накренилась. Пухлые руки вдруг провалились в Костину грудь. Бесплотные, они прошли через кожу, мышцы, ребра и пустили внутрь холод. Голова мертвеца опустилась еще ниже. Парик сместился и совсем слетел. Костя увернулся – тот приземлился на пол, упал со стуком. Резко пахнуло формалином. Это была крышка черепа, отпиленная когда-то и приделанная назад, – Костя увидел мертвенно-серое желе извилин. И ощутил на лице и губах брызги мерзкой слизи.

В этот момент руки поймали в груди его сердце. И сжали.

Давящая боль поползла выше, перекрыла горло, пустила по рукам свинец. Костя всасывал с силой воздух, но не чувствовал этого: не хватало, еще, еще! Он задыхался. Он… умирал? Это что-то вроде инфаркта?..

Он захлебнется, утонет в сотне километров от ближайшей реки. Его тряхнуло, захотелось кричать. Костя понял вдруг, что до этого лишь трусил, а страшно стало сейчас.

Он запрокинул голову, завертел ею. Должно же быть что-то! Что-то, что даст ему шанс. Тяжелое и твердое или острое. Однако на полу кругом покоились одни лекарства. Безобидные картонные коробочки. На прилавке у кассы осталась ручка, но ему не дотянуться. Ему вдохнуть бы.

Уже на инстинкте Костя нашел силы и вцепился в руки мертвеца. Тут же голову заполнил голос. Истошный крик, рожденный черной ненавистью и служащий неуемному гневу:

– Что вы мне продали?! Я просил «Кардиомагнил», а это что?! Нет! Не то же самое! Я идиот, по-вашему?! Вы обманули меня, взяли и в наглую подсунули… Нет, ничего вы мне не говорили! Не придумывайте… Не помню, не было такого! Ничего я не соглашался, я сразу сказал: «Кардиомагнил»… Это вы аферисты! Либо поменяйте, либо возвращайте деньги. Сейчас же! Вы издеваетесь!.. Не надо, не надо мне лапшу вешать, вы обязаны! Вот чек, вот пустышка, которую вы мне подсунули, – возвращайте! Вы обязаны! Совсем обнаглели! У вас совесть-то есть?! Аферисты! Отдайте мои деньги! Двести! Тридцать! Семь рублей!

Голос стих, и Костя наконец сообразил, что сумел-таки выдернуть руки из груди. Но боль не стихала, на сердце все так же давило. Да, он сжимал руки мертвеца, да, вытянул их, но кисти – их не было! Он держал обрубки с торчащими концами костей. От резкого запаха формалина заложило нос. Непостижимым образом кисти остались внутри, в нем. И сердце по-прежнему задыхалось в тисках.

Они добьют его!

Неожиданно страх не парализовал его, а переплавился в гнев. Костя принялся брыкаться, извиваться, сталкивать мертвеца, повторяя сквозь сжатые челюсти: «Отвали! Отвали!». Однако не прошло и полминуты, как он захрипел, мышцы заныли и капитулировали.

Тогда он снова повертел головой. В очередной вспышке света взгляд зацепился за упаковки «Кардиомагнила», выпавшие на пол. Он мог до них дотянуться. Зачем – сам не знал. Но сделал усилие, закинул руку и кончиками пальцев подкатил ближе. Схватил одну и швырнул в мертвеца:

– На! Подавись!

Коробочка пролетела мимо. Мертвец проводил ее черными глазницами. Из колодца рта эхом, режущим слух, донесся визгливый смех.

– Смешно тебе? – прошипел Костя. – Я тебя найду. Умру и найду.

И швырнул вторую упаковку.

Мертвец приподнялся, шов на его груди разошелся, и грудная клетка клыкастой пастью сцапала коробочку. Ребра сомкнулись. И свет захлебнулся окончательно.

Тьма словно бы подхватила ту ледяную тяжесть, что вдавливала Костю в пол. Мокрый и подрагивающий, он инстинктивно отполз назад. В густой черноте послышался знакомый смешок. Однако он не нарастал, а, будто удаляясь, иссяк. Косте хотелось думать, что все кончилось, он спасся, но боль… она не проходила.

Он попробовал сесть, тут же закружилась голова. Сердце зачастило и мигом ответило пронизывающей ребра, лопатки, плечи болью. Воздух застрял где-то в гортани и не мог пробиться глубже. Даже в наступившей темноте Костя ощутил, как померкло в глазах. Он лег.

Перед взором горели цифры – два, три и семь. Когда-то были рублями и отчего-то обернулись часами и минутами. Два тридцать семь, чертова минута, одна минута – и он не справился. Всего-то и надо было подождать.

Два тридцать семь, два тридцать семь… Но это не его число. Это наделенные злой силой, впитавшие проклятие цифры одного гневливого дяденьки, что отпечатались в его мстительном сознании даже после смерти. Они не Костины.

Внезапно он вспомнил уговор, обещание. Ведь он же должник! Шестьсот сорок рублей для Иры… Шестьсот сорок. Вот оно, его число. Его он должен поселить в сознании и сердце, от него греться, в нем искать силу. Возможно ли это?

Почему нет? Уж больно хотелось сходить с Иркой в эту ее кафешку, провести с ней целый день, не сводя глаз. И что теперь? Это вдруг несбыточно?

Костя снова приподнялся, повернулся набок. На стене за завесой тьмы тикали часы. Вернулся родной аптечный аромат, перемешанный, правда, с запахом пыли. Во рту нещадно сушило.

Мертвец оставил в его груди кисти, не выпускающие сердце. Чем их растопить, как вытравить? Выкашлять? Выдавить меж ребер?

Тяжесть по-прежнему лежала. Затаилась, ждала, когда он вскочит на ноги, чтобы окончательно подкосить, сжать сердечко, превратив в дряхлый фрукт.