Роман Голотвин – Рассказы 26. Шаг в бездну (страница 12)

Представляя будущую работу, Костя больше всего боялся подвести человека-в-беде. Хотелось, чтобы магия работала на скромное, но благо. И вот теперь он должен… тупо стоять?

Костя был уверен: «не открывай в два тридцать семь» – это местный прикол. Вероятно, после двух часов покупателей нет практически вообще, потому совет не открывать никому в два тридцать семь абсурден сам по себе. На пробных дежурствах так и было: ни Лера, ни Ира в заветное время не открывали, потому что никто не ломился. Зато обе, когда делились советами и секретами, упомянули, что каждая в «свое время» строго-настрого придерживалась странного наказа, и теперь, мол, их беспокоят реже.

Идиотское правило делало комфортное простое-и-понятное путанно-тревожным, и это Косте сильно не нравилось.

Понятный стук и простая просьба «откройте, пожалуйста» перевесили, и он повернул ручку, потянул створку на себя, готовя извинения. Но за миг до этого и стук, и голос разом смолкли. А может, не «до», а после того, как створка шелохнулась. В любом случае, когда Костя выглянул в окошко, за ним никого не оказалось.

Высунул голову в окошко, помотал ею, выждал десяток секунд. Затем с неприятным предчувствием глянул в телефон. Тот показал время – два тридцать восемь.

В восемь утра на смену пришла Наташа.

Последние часы спокойствия и редких покупателей уравновесили безумное начало, и сдавал смену Костя, передумав сдаваться. Ничего, попробует снова, привыкнет. И с кассой ничего ужасного не стряслось: ближе к восьми он пересчитал наличность – цифры сошлись. Порядок. Когда новый покупатель обратился уже к Наташе, Костя окончательно выдохнул.

Перед уходом все-таки спросил ее:

– Слушай, это правило – «Не открывать в два тридцать семь» – не знаешь, с чем оно связано?

– Точно не знаю. Я четыре года назад устраивалась, оно уже было, – пожала она плечами. – Кажется, что-то с недовольным покупателем.

– А это точно не пранк над новенькими? – выдавил Костя улыбку.

Наташа рассмеялась:

– Ну насколько я знаю, нет. Мы такими глупостями не занимаемся. – И уже без смеха добавила: – Сама я в ночь не выходила, но слышала, что те, кто решил проверить, прикол или нет, так новенькими и остались.

– В смысле?

На крыльце послышались шаги.

– В смысле, не задержались. Уволились быстро, – улыбнулась Наташа.

– Что-то как-то не прикольно.

Путанно-тревожное становилось еще более туманным и жутковатым.

– Да не парься ты, – усмехнулась она. – Сам подумай: ты ведь целую минуту можешь халявничать со спокойной душой. Проще простого: не открывай, и все. Потом ты на это и внимания обращать не будешь. Да, здравствуйте, – обратилась она уже к покупателю.

Костя кивнул и вышел.

Будильник заиграл в два. В первое мгновение Костя возмутился, не понимая, что происходит. Затем торопливо вырубил мелодию. Вставать не хотелось. Хотелось плюнуть на затею, спать дальше. Как он и делал уже дважды.

Камера в аптеке имелась только в торговом зале, а как было бы удачно, если б вторая снимала вход. Но такой не было. Либо ее скрыли настолько искусно, что за целый месяц, десять смен, Костя не разглядел ее. Потому и родилась идея вместо камер воспользоваться собственными глазами.

От одной мысли, рисовавшей, как он будет переться полчаса по морозу к аптеке, тело становилось неподъемным. Еще выйти и вернуться надо по-тихому, чтобы родки не учуяли. И так уже сомневаются в крепости его рассудка, а он всего-то заметил лишний раз, мол, неужели сложно сразу вытереть за собой кухонный стол. И кружку его вымыть, если уж взяли, хотя лучше – вообще не трогать. Да и с книгами из его библиотеки так же: откуда стащили, туда и ставьте! У него же там все по полочкам, своя система. Но к этому папа, мама, допустим, привыкли (что не скажешь о сестре), и вот теперь он посреди ночи куда-то собрался.

Всего этого хватало, чтобы остаться в постели. Однако идея – в мистический час и минуту заглянуть-таки по ту сторону запертой двери – не отпускала. А тут вдруг решение оказалось таким простым, банально прийти и посмотреть.

Да и Ирку повидать будет прикольно. В эту ночь, в отличие от предыдущих двух, когда будильник его не одолел, в аптеке трудилась именно она.

Последние пятьдесят метров пришлось бежать. Когда подсвеченная вывеска «Аптека» показалась из-за угла, он на ходу разблочил телефон. «Два тридцать шесть», – горели цифры. Костя отдышался, выпрямился и, почесывая голову через съехавшую шапку, стал выискивать место для наблюдения – а вдруг спугнет, если будет глазеть в открытую?

Вот только кого спугнет-то? Есть ли этот некто?

Идеальная точка не находилась. Аптека располагалась с торца пятиэтажки. С соседним домом их разделяла дорога во дворы. Вдоль домов шел тротуар, по которому Костя только что бежал, еще дальше от построек – городская улица, сейчас пустая под фонарями. Рядом с пятиэтажкой темнела остановка, но аптечной двери с нее не видно.

Хоть в сугроб у дороги прыгай.

Костя посмотрел на часы, и в голове завыла сирена. Черт, время!

Тогда только на глаза попалась пухлая круглая тумба для объявлений – притаилась в углу, где тротуар упирался в съезд во дворы. Он метнулся к ней. И тут же краем глаза заметил, как от черноты остановки отделилась фигура.

Вот оно!

Костя прижался к холодному металлу так, что нос уловил запах мокрой бумаги и – чуточку – клея. Пальцы ног стали подмерзать, захотелось помочиться, но страшно не было.

Костя замешкался, выглянул из-за укрытия. На дорожке к крыльцу никого не оказалось. Хотел было всмотреться в окно двери, не зашел ли уже, когда чернота по краю зрения шелохнулась. Кто-то кинулся к нему.

Давясь криком, Костя ничком рухнул в сугроб. Проваливаясь в снег, судорожно повернулся. Вперился в ночь.

Мужчина энергично прошествовал по тротуару мимо. Даже не обернулся. Словно не заметил. «Или прикинулся, что не заметил», – мелькнуло в мозгу. И послышалось будто шипение, с которым Костя, раскаленный испугом, остывал на морозе, сознавая спасение.

Костя выдохнул, с усилием вдохнул: сердце подскочило аж до глотки и перекрыло там все. Несколько секунд тело еще не слушалось. Мужчина уже растворился во тьме.

Наконец Костя поднялся, отряхнулся от снега, огляделся. Молотилка в груди сбавляла темп. Он усмехнулся – ну идиот же! – и, спохватившись, полез за телефоном. Ожидал увидеть сороковую минуту, но часы настаивали на тридцати семи. Он тут же высунулся из-за тумбы, глянул на аптеку.

Там все было по-старому. Тихо, безлюдно.

Хотя…

Под лопатку неприятно кольнуло. С запозданием дошло: что-то все-таки переменилось.

Костя поправил шапку, съехавшую на брови. Не помогло. Поморгал. Но веки были бессильны, как дворники при запотевшем стекле. Даже повел рукой, словно смахивая золу или вуаль. Бесполезно.

Свет не вернулся. Нормальный свет, понятный.

Тот, который был, – мелко дрожащий, скулящий, пугливо озирающийся, – казался чужим, неверным.

Картинку словно подменили. Прежняя живая, яркая реальность поблекла, охваченная скрытой, но осязаемой жутью. В уличных фонарях, в лампочках вывески она опутала, пережав, живительные токи, и огни трепетали у края беспросветной мглы.

Тихо гудели лампочки, бешено – нервы. Если бы Костя услышал хруст снега, или дыхание, или смешок, случилось бы и замыкание. Но был только стук. И не ясно, это кровь в висках или костяшки по двери. Он пригляделся: есть ли за ней наконец тот, кто стучит?

Без прежнего света разобрать что-либо за стеклом было сложно. Костя вышел из-за тумбы и редким шагом пошел ближе. Пара аптечных окон выходила на задворки, и оттого он не знал, как там, внутри. Но догадывался: Ирина в «уголке» пережидает эту странную минуту, посапывая или развлекаясь в телефоне.

И внезапно все, что по ту сторону двери, даже с ненавистной ему суматохой, стало вдруг таким простым и понятным. Всего-то не надо открывать окошко, а он зачем-то полез в темноту, что таилась за ним.

Приблизился на четыре шага, но стук не сделался громче, а стекло не подняло завесы. На пятом шагу его парализовало от новой догадки: эта минута не кончится никогда! Как бы он ни тянул, она дождется, пока все шаги рано или поздно не будут сделаны. Он может стоять вечность – она не сменится новой. Не отпустит.

Грудь сдавило, и показалось, что он пойман в чужой сон, что ему и не проснуться, потому что он-то не спит, и ни за что не выбраться, потому что у сна свой хозяин. А он всего лишь муха, которой стало интересно, куда ведет серебристая ниточка.

Костя судорожно разогнал ядовитые мысли – все чушь! – выпрямился, сжал кулаки. Но с места не сдвинулся: у него на глазах с места сдвинулась ручка двери. Та на мгновение приоткрылась, словно пропуская порыв сквозняка или черную кошку, и вернулась назад с уже знакомым зевком. Тут же над ней, моргнув, погасла первая «А» вывески.

Следом померкла «П».

Костя попятился, дико желая спрятаться. И от живой тьмы, и от растущего стука. Только это уже было не поколачивание костяшками, а будто удары кулаком. Или биение сердца. Бум, бум, бум.

Когда почернела «Т» над ступенями крыльца, «А» над дверью замерцала вновь, неуверенно, с опаской. Дыхание перехватило, Костя не сбежал лишь потому, что видел – он не на пути этой… аномалии. Кажется, не на пути, и кажется, поэтому.

Погасла «Е», заморгала «П», а бой, подбираясь, обрастал каким-то воем.