Роман Егоров – Трезвый Алкоголик (страница 4)

Боль, которую я не чувствовал, никуда не исчезала. Она просто меняла форму. Сначала она становилась напряжением. Потом раздражением. Потом тоской. Потом желанием «расслабиться». Потом поводом. Повод — вообще великая вещь в жизни зависимого ума. Повод можно найти в радости и горе, в успехе и провале, в празднике и одиночестве, в усталости и бодрости, в дне рождения и в том, что сегодня просто вторник, а вторник, если честно, тоже не самый простой день для воплощённого сознания. Но за поводами почти всегда стояло одно: я не хотел чувствовать то, что уже чувствовал.

Мне казалось, что я избегаю боли. На самом деле я избегал встречи с собой в боли. Это разные вещи. Боль сама по себе не уничтожает человека так быстро, как его попытки любой ценой от неё убежать. Когда я убегал, я делал боль сиротой. А сиротская боль становится злой, навязчивой, голодной. Она начинает искать меня через тело, через отношения, через бессонницу, через тревогу, через внезапную пустоту посреди обычного дня, через желание налить, купить, забыться, исчезнуть, раствориться, стать кем угодно, только не тем, кто сейчас всё это чувствует.

Самое странное, что душевная боль часто просила совсем немного. Не героического подвига. Не великого прозрения. Не немедленного преображения личности с сохранением чека. Она просила моего внимания. Моего простого присутствия. Чтобы я сел рядом с собой и сказал: «Да, тебе больно. Я вижу». Но для меня это было почти невозможно. Гораздо легче было строить планы исправления, давать обещания, читать умные мысли, обвинять себя, обвинять других, анализировать причины, вспоминать детство, искать виноватых в роду, обществе, судьбе, планетарных циклах и собственном характере. Всё это было легче, чем просто побыть рядом с собой без попытки немедленно что-то починить.

Ум вообще плохо переносит боль без инструкции. Ему нужно что-то делать. Срочно. Объяснить, улучшить, подавить, понять, классифицировать, вывести формулу, найти технику, составить программу, назначить себе новую жизнь и желательно к вечеру уже получить первые результаты. А боль не всегда хочет программы. Иногда она хочет тишины. Иногда она хочет, чтобы её перестали использовать как повод для очередного ремонта личности. Иногда она хочет, чтобы человек наконец признал: я не сломан, я ранен; меня не надо переделывать, ко мне надо вернуться.

В этом месте у меня долго возникало сопротивление. Потому что если боль — сигнал, значит, надо слушать. А слушать страшно. Можно услышать не только то, что я устал, но и то, что я давно живу не так. Можно услышать злость на тех, кого принято любить. Можно услышать тоску по себе, которого я предал ради одобрения. Можно услышать нежность, которую я считал слабостью. Можно услышать желание свободы, которое не помещается в мой аккуратный образ. Можно услышать, что алкоголь был не случайной привычкой, а дверью в те комнаты, куда я сам себе запретил входить трезвым. И вот это уже неприятно. Потому что тогда враг перестаёт быть внешним, а война становится бессмысленной: стрелять не в кого, все свои.

Душевная боль постепенно начала открываться мне как письмо. Да, написанное иногда ужасным почерком, с пятнами, помарками, повторениями и драматическими оборотами в духе внутреннего подростка, которого слишком долго не слушали. Но всё-таки письмо. В нём было написано: «Ты ушёл от себя». Иногда: «Ты слишком долго держался». Иногда: «Ты не позволил себе быть слабым». Иногда: «Ты хотел любви, но сделал вид, что тебе ничего не нужно». Иногда: «Ты злишься, но называешь это усталостью». Иногда: «Ты боишься, но изображаешь понимание». Иногда: «Ты живёшь так, будто тебя можно будет полюбить только после исправления». И я, конечно, не всегда хотел читать это письмо. Намного проще было залить конверт, чтобы чернила расплылись.

Но письмо возвращалось. Душа, надо признать, обладает упрямством почтовой службы: если адресат отсутствует, она приносит уведомление снова. Только каждое следующее уведомление становится громче. Сначала это тихая грусть. Потом хроническое напряжение. Потом пустота. Потом срыв. Потом стыд. Потом обещание. Потом новый круг. И где-то посреди этого круга я наконец начал подозревать, что боль не исчезает не потому, что я мало борюсь, а потому что я вообще не туда смотрю.

Я боролся с алкоголем, потому что он был видим. Он оставлял следы. Запах, пустоту, последствия, слова, которые хотелось забрать обратно, утра, которые начинались как допрос. С ним было удобно воевать: вот он, враг, на полке, в бокале, в памяти, в привычке. А душевная боль была невидимой. Её нельзя было выбросить из дома, как бутылку. Её нельзя было торжественно вылить в раковину. Её нельзя было запретить постановлением внутреннего правительства. С ней можно было только встретиться. А встреча требует того, чего во мне тогда было меньше всего: присутствия.

Присутствие я долго путал с контролем. Мне казалось, что быть в себе — значит держать себя в руках. Но держать себя в руках и быть в себе — разные вещи. Держать себя в руках можно так сильно, что в этих руках уже ничего живого не останется, только дисциплинированная оболочка, которая улыбается, функционирует и иногда по вечерам почему-то хочет исчезнуть. Быть в себе — значит чувствовать, что происходит, не убегая и не избивая себя за происходящее. Это не слабость. Это гораздо труднее, чем очередная клятва. Клятву можно произнести на волне стыда за три минуты. А быть рядом с болью приходится без фанфар, без зрителей и без гарантии, что завтра ты уже станешь образцовым человеком.

Когда я начал хотя бы иногда оставаться с болью, я заметил, что она меняется. Она не всегда исчезала, не растворялась в свете, не превращалась в бабочек, как это любят изображать внутренние рекламные отделы духовности. Но она становилась другой. В ней появлялась глубина, смысл, человеческое тепло. Она переставала быть чёрной дырой и становилась местом встречи. Я начинал видеть не только «мне плохо», но и «кому во мне плохо». Не только «хочу выпить», но и «что я хочу не чувствовать». Не только «я опять слабый», но и «какая часть меня так устала быть сильной, что готова заплатить чем угодно за несколько часов тишины».

И это было начало другой честности. Не той, где я с пафосом признаю проблему и тут же превращаю признание в плётку. А той, где я учусь замечать внутреннее движение раньше, чем оно превращается в привычное действие. Где я могу сказать себе: «Сейчас мне больно. Сейчас я хочу исчезнуть. Сейчас во мне поднялось старое желание обезболиться. И я не обязан немедленно подчиняться этому желанию, но и не буду делать вид, что его нет». Для меня это было почти революцией. Тихой, домашней, без лозунгов, но революцией. Потому что раньше любое желание выпить сразу запускало либо капитуляцию, либо войну. А теперь между ними появлялся я.

Именно там, в этом маленьком промежутке, я впервые начал понимать, что выход из страдания связан не с тем, чтобы никогда больше не чувствовать боли. Это была бы странная цель для живого человека, хотя очень популярная среди тех, кто устал жить. Выход не в исчезновении боли, а в исчезновении одиночества внутри боли. Когда я рядом с собой, боль становится частью жизни. Когда меня нет, боль становится господином.

Алкоголь был попыткой не чувствовать боль. Борец за трезвость часто был попыткой не чувствовать стыд за эту попытку. А я всё это время отсутствовал там, где был больше всего нужен. Не где-то в высоких сферах, не в идеальном будущем, не в версии себя, которая наконец всем понравится, а здесь: в обычном человеческом моменте, где внутри болит, снаружи всё вроде бы нормально, а рука уже знает старый маршрут к облегчению.

Душевная боль не требовала, чтобы я стал святым. Она не требовала от меня идеальной трезвости как медали на груди. Она требовала, чтобы я перестал бросать себя в тот момент, когда мне труднее всего. И, может быть, именно поэтому я так долго её не слышал: требование было слишком простым. Гораздо легче строить систему спасения, чем сесть рядом с собой и честно признать: «Да, я здесь. Я никуда не ухожу. Даже если тебе больно. Особенно если тебе больно».

Теперь я вижу боль иначе. Не как врага, которого надо убить. Не как дефект, который надо устранить. Не как доказательство, что я плохо справляюсь с жизнью. Боль стала для меня местом, где я могу вернуться в себя, если не убегу сразу. Она показывает, где я отверг себя, где предал, где слишком долго молчал, где пытался быть удобным, где не дал себе права быть живым. И если я слушаю её, а не заливаю, она постепенно перестаёт кричать. Ей ведь не нужно разрушать меня. Ей нужно, чтобы я наконец пришёл.

Поэтому сегодня я могу сказать простую вещь, к которой шёл долго и, как обычно, не самым прямым маршрутом: алкоголь не был ответом на мою боль, он был способом отложить встречу с ней. Но отложенная встреча не отменяется. Она просто переносится на утро, на следующий месяц, на другой город, на новые отношения, на новый этап жизни, на тот самый момент, когда человек вдруг понимает, что устал не от мира, не от людей и даже не от алкоголя, а от собственного отсутствия в самом себе.

И если первая глава была о том, что страдание начинается с отвержения себя, то здесь я вижу следующий шаг: отверженная часть говорит со мной через боль. Не чтобы наказать. Не чтобы унизить. Не чтобы доказать, что я слабый. А чтобы вернуть меня туда, откуда я ушёл.