Роман Егоров – Трезвый Алкоголик (страница 5)
В себя.
Глава 3. Алкоголь как обезболивающее
Алкоголь долго казался мне очень честным средством. Не в нравственном смысле, конечно, потому что нравственность у него обычно заканчивалась где-то между первой иллюзией свободы и последним сообщением, которое утром хотелось объявить делом рук неизвестного хакера, взломавшего не только телефон, но и личность. Я имею в виду другое: алкоголь не притворялся сложным. В отличие от многих моих внутренних стратегий, он не требовал долгих объяснений, теоретической подготовки, духовной готовности, понимания детских травм, анализа родовых сценариев и покупки красивого блокнота для наблюдения за эмоциями. Он действовал грубо и быстро. Больно? Выпей. Тесно внутри? Выпей. Слишком много мыслей? Выпей. Слишком мало смысла? Выпей. Хочется исчезнуть из собственной головы хотя бы на вечер? Ну, ты понял.
В этом была его страшная простота. Душевная боль сложна, запутанна, часто безымянна, а алкоголь предлагал решение, понятное даже уставшему человеку, который уже не хочет разбираться, почему ему плохо, а хочет, чтобы плохо стало хотя бы тише. Я не тянулся к алкоголю как к философии, хотя позже, разумеется, умудрялся придавать этому глубину, потому что человек, особенно нетрезвый, способен любую слабость оформить как древнее учение, если рядом есть внимательный собеседник или хотя бы терпеливая кухонная стена. Я тянулся к нему как к кнопке выключения. Не к счастью даже, не к радости, не к празднику, а к возможности на время перестать чувствовать то, что казалось непереносимым.
Само слово «обезболивающее» многое расставило на свои места. Когда я начал видеть алкоголь именно так, из моей истории исчезла часть ненужной мистики и часть ненужной морали. Обезболивающее не является врагом боли. Оно не является её причиной. Оно просто временно выключает ощущение. Если у человека сломана нога, таблетка может помочь пережить дорогу до врача, но если он решит, что таблетка и есть лечение, а потом начнёт бегать марафон на обезболенном переломе, то проблема будет не в том, что боль плохая, а в том, что он перестал слышать сигнал. С душой у меня было примерно так же, только вместо ноги была внутренняя опора, вместо врача — встреча с собой, а вместо марафона — попытка жить обычную жизнь, делая вид, что ничего не сломано.
Я много лет пытался доказать себе, что пью по разным причинам. От радости, от грусти, от усталости, за компанию, для расслабления, для настроения, от скуки, после сложного дня, перед сложным разговором, в честь успеха, в связи с неудачей, потому что сегодня праздник, потому что сегодня не праздник, а надо как-то компенсировать эту вопиющую несправедливость календаря. Поводов было столько, что если бы их разложить по папкам, получилась бы вполне приличная библиотека внутреннего самообмана. Но когда я стал смотреть глубже, то увидел: за большинством поводов стояло одно и то же движение — желание изменить своё состояние, потому что быть в том, что есть, я не хотел или не умел.
Алкоголь давал мне это быстро. Он смягчал внутренние углы. Мир становился менее требовательным, люди — ближе, я сам — чуть менее невыносимым. Контроль слабел, тревога отходила на задний план, стыд на время терял голос, а та часть меня, которая целый день держала лицо, наконец могла снять маску, правда, иногда вместе с лицом. В этом было облегчение, и я не собираюсь делать вид, будто его не было. Если бы алкоголь не давал никакого облегчения, люди не возвращались бы к нему с таким упорством, с каким некоторые возвращаются к бывшим отношениям, заранее зная, что итог будет похож, но надеясь, что на этот раз мироздание проявит креативность.
Облегчение было настоящим. Но оно не было исцелением. Вот это различие мне далось трудно. Потому что в момент боли всё, что облегчает, кажется добром. Если внутри горит, а кто-то приносит воду, ты не сразу проверяешь, не бензин ли это с ароматом временного спасения. Ты просто хочешь, чтобы перестало жечь. И алкоголь убирал жжение. На время. Он давал мне возможность не чувствовать душевную боль напрямую, но одновременно отдалял от того места, где эта боль могла быть наконец услышана. Он снимал симптом, но продлевал отсутствие. Он выключал сирену, но пожар оставался.
Самое коварное в таком обезболивании было то, что оно создавало иллюзию возвращения к себе. Пьяным я иногда чувствовал себя более живым, чем трезвым. Это горько признавать, но без этого признания вся история становится слишком приличной и потому неправдивой. В опьянении я мог вдруг говорить то, что давно боялся сказать. Мог плакать, смеяться, обниматься, спорить, признаваться, быть смелым, мягким, дерзким, жалким, нежным, смешным, настоящим — или тем, что мне тогда казалось настоящим. Как будто алкоголь открывал двери, которые трезвый я держал запертыми. И я думал: вот он, я настоящий. Наконец-то.
Потом утром выяснялось, что настоящий я почему-то ушёл, не оставив адреса, а вместо него остались последствия. И здесь начиналась путаница. Я ругал себя за то, что был чрезмерным, слабым, глупым, откровенным, злым или нуждающимся, но не видел главного: все эти качества просились в жизнь не потому, что их создал алкоголь, а потому что они и раньше были во мне, только я не давал им права на существование. Алкоголь не делал меня нежным, злым, честным или уязвимым. Он просто временно ломал охрану на входе. А когда охрана ломается, из подвала выходит всё сразу — не в лучшем виде, без культуры речи, без чувства меры и, как правило, без предварительного согласования с репутацией.
Так я начал понимать, почему алкоголь одновременно притягивал и разрушал. Он открывал доступ к отвергнутому, но делал это способом, который не возвращал меня в целостность, а ещё сильнее расщеплял. Трезвый я продолжал жить в образе, пьяный я выпускал изгнанников, утром борец за трезвость собирал обломки и снова укреплял образ, чтобы больше такого не повторилось. На бумаге всё выглядело логично: нужно запретить алкоголь, чтобы изгнанники не вылезали наружу. Но душа не бюрократия, ей нельзя запретить быть живой приказом от имени внутреннего министерства приличия. Если качество хочет быть признанным, оно найдёт путь. И чем сильнее его держать за дверью, тем громче оно будет стучать.
Алкоголь как обезболивающее очень хорошо маскируется под отдых. Это, наверное, одна из самых частых ловушек. Я говорил себе: «Я просто хочу расслабиться». И это было частично правдой. Но расслабиться от чего? От работы? От людей? После тяжёлого дня? Да, иногда. Но чаще — от себя, каким я себя сделал. От внутреннего напряжения, от постоянной необходимости соответствовать, держаться, понимать, не злиться, не нуждаться, не просить, не быть слишком живым. Я хотел расслабиться от внутренней борьбы, только вместо того, чтобы выйти из неё, я на время выключал свет и называл это свободой.
Иногда я называл алкоголь праздником. И здесь тоже была доля правды. Праздник ведь в глубине своей — это разрешение быть больше обычного. Больше смеяться, больше чувствовать, больше быть с другими, больше выходить из будничной формы. Но если праздник становится единственным способом позволить себе живость, значит, обычная жизнь слишком тесна. Если мне нужен алкоголь, чтобы сказать близкому человеку тёплые слова, значит, проблема не в тёплых словах и не в алкоголе, а в том стыде, который не пускает нежность наружу трезвой. Если мне нужен алкоголь, чтобы признать усталость, значит, я слишком долго поклонялся образу сильного. Если мне нужен алкоголь, чтобы танцевать, значит, где-то внутри тело давно стоит у стены и ждёт разрешения быть нелепым без химического пропуска.
Иногда я называл алкоголь смелостью. Он действительно мог давать ощущение смелости, но это была смелость без корней. Настоящая смелость остаётся с тобой и после того, как действие закончилось. Алкогольная смелость часто убегает утром, оставив тебя объясняться с последствиями её ночных подвигов. Она не столько раскрывает силу, сколько отключает страх, а это разные вещи. Когда страх просто отключён, вместе с ним часто отключаются мера, бережность, ответственность и ещё несколько полезных внутренних служб, которые, как выясняется позже, были не такими уж лишними.
Иногда я называл алкоголь честностью. Это тоже было хитро. Пьяный человек действительно может сказать то, что трезвый скрывает, но это ещё не значит, что он говорит из глубины. Иногда он говорит из боли, обиды, накопленного раздражения, желания быть услышанным любой ценой. Пьяная честность часто похожа на пожарную сигнализацию, которую слишком долго игнорировали: она орёт, мигает, мешает всем спать и вроде бы сообщает о важном, но находиться рядом с ней трудно. Мне пришлось признать, что многие мои пьяные откровения были не честностью, а отчаянной попыткой прорваться через стены, которые я сам построил в трезвом состоянии.
Но самое болезненное — алкоголь иногда казался любовью. Не настоящей любовью, конечно, а её тёплой подделкой. Он создавал ощущение, что меня отпустило, что я принят, что мир стал мягче, что люди ближе, что я могу наконец быть не таким собранным и всё равно имею право на существование. В этом была тоска по безусловности. По тому месту, где мне не нужно заслуживать право быть живым. И если человек долго не знает, как дать себе это трезво, он начинает искать суррогат. Алкоголь становился таким суррогатом: на вечер он как будто говорил мне то, что я сам себе сказать не мог — «ладно, будь каким есть». А утром добавлял: «Но счёт оплатишь отдельно».