Роман Егоров – Трезвый Алкоголик (страница 6)

Когда я называю алкоголь обезболивающим, я не оправдываю себя. Оправдание мне долго мешало не меньше, чем обвинение. Оправдывая себя, я как будто говорил: «Ну, раз мне было больно, значит, всё понятно». Но понять — не значит снять с себя ответственность. Если человек наступил другому на ногу, потому что сам споткнулся, это объясняет движение, но не отменяет того, что кому-то больно. Алкогольное обезболивание часто ранит не только самого человека. Оно задевает близких, разрушает доверие, искажает слова, делает обещания хрупкими, превращает отношения в ожидание следующего круга. И видеть это неприятно. Очень. Но без этого честность снова становится половинчатой.

Ответственность, однако, не равна самоненависти. Это ещё одно различие, которое мне пришлось выучить не по книге, а по собственному лбу, которым я многократно встречался с одной и той же стеной. Самоненависть говорит: «Ты плохой, поэтому снова всё разрушил». Ответственность говорит: «Ты причинил боль, посмотри честно, что тобой двигало, и перестань бросать себя в том месте, откуда это движение начинается». Самоненависть толкает обратно к обезболиванию, потому что жить с приговором почти невозможно. Ответственность возвращает в себя, потому что в ней есть возможность действовать без войны.

Алкоголь как обезболивающее становился особенно опасным именно после стыда. Казалось бы, стыд должен отталкивать от повторения, но у меня часто было наоборот: чем сильнее я себя ненавидел после, тем сильнее хотелось снова отключиться. Внутренний судья, конечно, был уверен, что он помогает: «Сейчас я его как следует пристыжу, и он исправится». Но стыд не исцелял. Он сжимал, изолировал, делал меня ещё более одиноким внутри себя. А одинокий внутри себя человек снова ищет способ не чувствовать это одиночество. Так замыкался круг: боль — алкоголь — стыд — ещё больше боли — ещё больше желания обезболиться. Великолепная схема, если цель — доказать себе, что ты безнадёжен. К счастью, цель всё-таки была не в этом, хотя долго казалось, что мой внутренний менеджмент именно так и считает.

Однажды я начал задавать себе другой вопрос. Не «почему я опять хочу выпить?» — в этом вопросе уже слышался прокурор. И не «как немедленно победить это желание?» — там уже топал сапогами борец за трезвость. А проще: «Что сейчас болит?» Сначала этот вопрос раздражал. Ум хотел практического решения, а не интимной беседы с собственной раной. Но постепенно я заметил: если задать этот вопрос честно и не убежать, желание выпить иногда перестаёт быть монолитом. Оно распадается на усталость, злость, страх, одиночество, обиду, тоску, нежность, которую некуда деть, желание быть услышанным, потребность выдохнуть, ощущение, что я снова живу не в себе. И тогда я вижу не врага, а карту.

Карта не отменяет опасности. Если дорога ведёт к обрыву, полезно знать, почему я туда иду, но ещё полезнее вовремя остановиться. Поэтому для меня осознание никогда не означало: «Теперь можно расслабиться, всё ведь просто опыт». Нет. Некоторые опыты лучше осознавать до того, как они снова пройдут через тело, отношения и утреннее раскаяние. Осознание алкоголя как обезболивающего нужно не для того, чтобы пить осознаннее, а для того, чтобы наконец перестать искать обезболивание там, где требуется возвращение в себя.

Постепенно я стал видеть за тягой к алкоголю конкретные просьбы. Иногда тело просило отдыха, а я предлагал ему отраву с эффектом временного праздника. Иногда душа просила слёз, а я предлагал ей шум. Иногда злость просила честного выражения, а я доводил её до пьяного взрыва. Иногда одиночество просило живого контакта, а я выбирал компанию, в которой все были вместе только потому, что каждому было трудно быть одному. Иногда нежность просила права существовать, а я выпускал её пьяной, после чего она выглядела не как нежность, а как эмоциональная авария с участием нескольких свидетелей.

Тогда стало понятно: я искал не алкоголь. Я искал состояние, которое через него пытался получить. И это было почти смешно, если забыть, сколько лет ушло на такую очевидность. Я искал расслабление, но не умел отдыхать. Искал смелость, но не умел быть честным. Искал тепло, но не умел просить близости. Искал свободу, но жил в образе. Искал право быть неидеальным, но ненавидел себя за каждую трещину. Искал тишину, но не умел быть рядом с болью. Алкоголь был не целью, а кривой дорогой к отвергнутым состояниям. Дорогой, которая обещала привести домой, но каждый раз высаживала где-то рядом с новым стыдом.

И вот тут началась настоящая работа, хотя я не люблю это слово в отношении души. Душа, когда слышит слово «работа», часто притворяется, что её нет дома. Скорее началось возвращение. Я стал учиться искать эти состояния напрямую. Отдыхать без самоуничтожения. Говорить о боли до того, как она превращается в желание исчезнуть. Признавать злость до того, как она ищет алкогольный усилитель. Давать себе право быть неидеальным трезво, что, как оказалось, гораздо страшнее, чем быть неидеальным пьяно, потому что потом нельзя списать всё на градусы. Учиться живой честности без ночного фельдшера. Учиться теплу без подделки. Учиться свободе без бегства.

Это не было красивым процессом. Никакой плавной духовной музыки, никакого благостного лица человека, который наконец понял свои механизмы и теперь шагает по жизни осознанной походкой. Чаще это выглядело как неловкие попытки остаться с собой в моменты, где раньше я исчезал. Сидеть и чувствовать усталость. Говорить: «Мне больно», не превращая это в обвинение. Признавать: «Я хочу выпить», не делая из этого ни катастрофу, ни команду к действию. Видеть: «Сейчас во мне просит голоса та часть, которую я привык выпускать только пьяной». И потом делать что-то непривычное: не пить, не воевать, а слушать.

Слушать оказалось труднее, чем казалось. Потому что если не обезболить боль, она начинает рассказывать. Не всегда приятные вещи. Она говорит, где я предал себя. Где слишком долго терпел. Где изображал свободу, оставаясь зависимым от чужого мнения. Где называл любовь слабостью. Где путал силу с напряжением. Где не просил помощи, потому что гордыня была трезвая, но такая же разрушительная, как запой. Где я хотел быть принятым, но строил вокруг себя такую сложную оборону, что ко мне не мог подойти даже я сам.

Алкоголь как обезболивающее был частью этой обороны. Парадоксально, но да: он одновременно ломал одни стены и укреплял другие. Он давал временный доступ к чувствам, но не учил быть с ними. Он позволял на вечер снять контроль, но наутро рождал такой стыд, что контроль возвращался в усиленном составе. Он показывал, что внутри есть жизнь, но потом заставлял меня бояться этой жизни ещё сильнее. И тогда борец за трезвость получал новые аргументы, алкоголик уходил глубже, а я снова оставался где-то между ними, как хозяин дома, который почему-то живёт в подъезде.

Настоящий поворот начался, когда я перестал спрашивать: «Как избавиться от желания выпить?» и начал спрашивать: «Какую часть себя я сейчас не выдерживаю?» Этот вопрос возвращал меня ближе к корню. Иногда ответ был простым: я устал. Иногда стыдным: я хочу любви. Иногда злым: я больше не хочу быть удобным. Иногда детским: мне страшно. Иногда совсем тихим: я не знаю, как жить дальше, но делаю вид, что знаю, потому что взрослые люди вроде бы должны. И каждый такой ответ понемногу уменьшал власть алкоголя, потому что то, что названо и почувствовано, уже не обязано врываться через бутылку.

Я не идеализирую этот путь. Бывали моменты, когда осознание приходило уже после, с тем самым видом запоздалого инспектора, который обнаружил аварию, когда все уже разъехались, а знаки совести валяются в кювете. Бывали моменты, когда я всё понимал и всё равно шёл старым путём, потому что знание без присутствия — это просто умная надпись на закрытой двери. Бывали моменты, когда я пытался использовать осознанность как новый способ себя контролировать, и это выглядело примерно так: «Сейчас я очень духовно запрещу себе хотеть выпить». Внутренний алкоголик, надо сказать, не впечатлялся такой тонкостью и продолжал ждать более честного разговора.

Но постепенно что-то менялось. Не потому, что я стал сильнее в привычном смысле. Скорее потому, что стал меньше бросать себя. Желание обезболиться уже не всегда превращалось в действие. Иногда оно становилось поводом остановиться и спросить: «Где я сейчас не в себе?» И в этом вопросе не было обвинения. В нём было возвращение. Я начал понимать, что алкоголь теряет власть не тогда, когда я объявляю его абсолютным злом, а тогда, когда перестаю нуждаться в нём как в единственном переводчике между мной и моей болью.

Боль можно услышать трезво. Нежность можно выразить трезво. Злость можно признать трезво. Слабость можно выдержать трезво. Усталость можно уважать трезво. Свободу можно искать не через разрушение, а через честность. Это звучит просто, но для меня было почти откровением. Потому что раньше трезвость часто означала для меня не свободу, а запрет на все эти качества. Трезвый — значит держись, молчи, будь правильным, не распадайся, не чувствуй слишком много. И тогда алкоголь становился единственным местом, где можно было быть живым. Теперь я видел: дело не в том, чтобы запретить себе алкоголь и оставить жизнь такой же мёртвой. Дело в том, чтобы вернуть живость туда, где ей и место, — в себя.