Роман Егоров – Трезвый Алкоголик (страница 2)
Так я начал понимать целостность. Не как красивую идею, не как духовную картинку, не как состояние человека, который всё понял и теперь слегка раздражает окружающих своим спокойствием. Целостность — это когда я больше не делю себя на того, кого надо уничтожить, и того, кто должен уничтожать. Это когда я вижу алкоголика и не отдаю ему власть. Вижу борца за трезвость и не позволяю ему превратить жизнь в казарму. Вижу боль и не убегаю. Вижу стыд и не верю ему как последней инстанции. Вижу своё прошлое и не строю из него вечную тюрьму, где я сам себе и заключённый, и охранник, и начальник режима.
Я алкоголик. Теперь эта фраза звучит для меня иначе. Не как клеймо, не как оправдание, не как приглашение к драматической исповеди, после которой все должны меня понять, простить и желательно заварить чай с правильной температурой. Она звучит как начало честности. Во мне есть опыт алкоголика. Во мне есть опыт борца за трезвость. Во мне есть боль от отвержения себя. Во мне есть желание обезболиться. Во мне есть желание контролировать. И во мне есть то место, где всё это можно увидеть без войны. Это место я называю «в себе».
Если тебе надоело страдать, возможно, дело не только в том, чтобы победить алкоголь, хотя иногда внешне именно с этого приходится начинать, и иногда нужна помощь, поддержка, психоцелитель, группа, живые люди, которые не дадут утонуть в собственной героической самостоятельности. Но глубже вопрос не только в бутылке. Вопрос в том, где ты оставил себя. Какую часть себя изгнал. Какую боль обезболиваешь. С кем воюешь внутри, когда думаешь, что борешься за лучшую жизнь.
Я не пишу эту книгу как человек, который стал выше всего этого. Я пишу её как тот, кто наконец перестал смотреть на себя сверху. Сверху вообще плохо видно живого человека: видны только схемы, диагнозы, грехи, достижения, падения и красивые планы исправления. А мне хочется говорить по-человечески, как с друзьями. Не учить, не спасать, не размахивать трезвостью как знаменем, а просто делиться тем, что стало для меня выходом из внутренней войны.
Я пил, потому что не был в себе. Я боролся, потому что не принимал себя. И только когда начал возвращаться в себя, я впервые почувствовал: страдание ослабевает не там, где одна часть побеждает другую, а там, где исчезает сама иллюзия разделённости.
И если у этой книги есть дверь, то она здесь.
Не в обещании стать идеальным.
Не в новой клятве.
Не в очередном последнем разе.
А в тихом, честном, иногда смешном, иногда болезненном, но живом возвращении к себе.
Глава 1. Отвержение себя
Если честно, я долго думал, что моя история с алкоголем началась с алкоголя. Очень удобная мысль, почти уютная в своей простоте: вот есть бутылка, вот есть я, вот между нами возникает химическая, психологическая, социальная, семейная, кармическая, а если особенно хочется поумничать, то и экзистенциальная проблема. Убери бутылку — и я, значит, возвращаюсь в нормальное состояние, как компьютер после перезагрузки, только без синего экрана и с надеждой, что на этот раз система не зависнет на слове «вечер».
Но чем честнее я смотрел на свою жизнь, тем яснее видел: первая рюмка никогда не была первой. До неё уже было много всего выпито, просто не через горло. Я уже был пьян чужими ожиданиями, семейными сценариями, страхом быть отвергнутым, желанием казаться сильнее, чем я есть, и привычкой не чувствовать того, что неудобно чувствовать приличному человеку. До алкоголя я уже научился не быть собой. А алкоголь потом просто пришёл как грубый, быстрый и, к сожалению, очень доступный способ временно снять напряжение от этой внутренней фальши.
Я не сразу стал человеком, который отвергает себя. Никто, наверное, не становится им сразу. Это было бы слишком честно и потому не прижилось бы в приличном обществе. Самоотвержение обычно входит в жизнь не как трагедия, а как воспитание, адаптация, зрелость, хороший тон, умение держать себя в руках и не вываливать на людей свою непереваренную душевную кухню. Сначала тебе объясняют, каким быть правильно. Потом ты сам начинаешь объяснять себе, каким быть безопасно. Потом безопасное становится привычным. А потом однажды оказывается, что ты живёшь не реальную жизнь, а хорошо отредактированную версию себя, где все неудобные места вырезаны, только почему-то именно из этих вырезанных мест по ночам начинает сочиться боль.
Мне нельзя было быть слабым, потому что слабость казалась приглашением для удара. Мне нельзя было злиться, потому что злость разрушала образ хорошего человека, а образ хорошего человека я охранял так старательно, будто где-то в небесной канцелярии за него начисляли бонусы. Мне нельзя было нуждаться в любви слишком явно, потому что нужда в любви мгновенно превращала меня в уязвимого, а уязвимость тогда казалась почти неприличной — вроде как прийти на деловую встречу в пижаме и сказать: «Вообще-то я просто хочу, чтобы меня приняли». Мне нельзя было бояться, потому что страх плохо смотрится на лице взрослого мужчины, особенно если этот мужчина уже выучил несколько умных слов, умеет рассуждать о смысле жизни и периодически делает вид, что контролирует реальность.
Так я постепенно строил внутри себя дом, в котором некоторым моим качествам было разрешено жить на верхних этажах, с видом на уважение, а некоторым — только в подвале, без окон, без права голоса и желательно без стука по батарее. На верхних этажах жили собранность, сила, умение шутить, способность понимать других, внешняя адекватность и весь тот приличный набор, с которым можно выходить к людям. В подвал были отправлены злость, слабость, страх, зависть, тоска, обида, нежность, желание быть любимым просто так, без полезности, без достижений, без доказательства, что я имею право занимать место в этом мире.
И пока я был молод, бодр, занят и достаточно ловко отвлекался от себя, казалось, что система работает. Ну подумаешь, где-то внутри скребётся что-то живое. Все же так живут. Кто-то спортом глушит, кто-то работой, кто-то заботой о других, кто-то духовностью, кто-то бесконечным ремонтом личности, в котором стены уже давно несущие, а человек всё равно хочет их снести, потому что прочитал новую книгу о счастье. Я же, как выяснилось, в какой-то момент выбрал алкоголь. Не сразу как катастрофу, а сначала как маленький отдых от самого себя. Как легальное исчезновение на вечер. Как кнопку, после которой внутренний надзиратель чуть ослаблял хватку, а изгнанники в подвале начинали петь, плакать, ругаться, обниматься и вообще вести себя так, будто их наконец выпустили на прогулку.
Вот тут и начинается важная вещь, на которую мне понадобилось много времени, чтобы увидеть. Алкоголь не создавал этих изгнанников. Он открывал дверь в подвал. Криво, опасно, не вовремя, с разрушениями и последующей уборкой, но открывал. То, что я не позволял себе трезвым, пьяным вдруг получало право на существование. Я мог быть слабым — правда, часто уже в той форме, за которую потом было стыдно. Мог говорить о боли — правда, не всегда тем людям и не всегда теми словами. Мог злиться — правда, иногда так, что злость переставала быть честной силой и превращалась в пьяный пожар. Мог признаваться в любви — правда, после такого признания любовь иногда просила больше ей не звонить. Мог плакать, смеяться, быть глупым, живым, нелепым, настоящим, хотя бы на мгновение. А утром снова просыпался борец за приличного меня и начинал наводить порядок, как дворник после праздника, который сам же его и запретил.
Именно поэтому мне важно не врать себе: да, алкоголь разрушал, но тянулся я к нему не из любви к разрушению. Я тянулся к тому, что за ним на время открывалось. К облегчению. К праву не держаться. К разрешению быть неидеальным. К тому странному, почти детскому ощущению, что можно наконец выдохнуть и перестать быть надзирателем собственной души. Проблема была в том, что вход к этим состояниям я нашёл через отравленную дверь. И чем чаще ходил через неё, тем больше забывал, что всё это — слабость, нежность, злость, свобода, право на боль, право на живость — вообще-то мои качества, а не подарки алкогольного отдела.
Отвержение себя хитро тем, что оно редко выглядит как отвержение. Оно выглядит как работа над собой. Как дисциплина. Как взросление. Как духовный рост. Как желание быть лучше. Как намерение не доставлять людям неудобств своим несовершенством. В какой-то момент я даже гордился тем, как хорошо умею сдерживаться, как красиво объясняю свои чувства, вместо того чтобы их чувствовать, как благородно понимаю всех вокруг, когда внутри хочется просто сказать: «Мне больно, я злой, я усталый, я не справляюсь». Но я не говорил. Я был слишком занят сохранением образа человека, который всё понимает. А человек, который всё понимает, иногда совершенно не знает, что делать с тем, что чувствует.
Сейчас мне смешно и грустно одновременно вспоминать, как я пытался победить алкоголь, не замечая, что продолжаю отвергать те же самые части себя, которые к нему и тянулись. Я говорил себе: «Нельзя пить», но за этим часто стояло не «я хочу быть живым и свободным», а «я больше не вынесу видеть себя таким». Я ненавидел не алкоголь, а того себя, который через алкоголь вылезал наружу — слабого, растерянного, чрезмерного, нуждающегося, иногда жалкого, иногда злого, иногда до смешного честного. И чем сильнее я его ненавидел, тем больше он становился подпольщиком. А подпольщик, как известно, редко становится святым от того, что его заперли. Обычно он просто ждёт, когда охрана уснёт.