Роман Егоров – Трезвый Алкоголик (страница 1)

Роман Егоров

Трезвый Алкоголик

Для тех, кому надоело страдать

Я долго думал, что страдаю из-за алкоголя, и потому старательно воевал с бутылкой, как маленький полководец с большим похмельем. Потом оказалось, что алкоголь просто приходил туда, где я уже был изгнан из самого себя. А страдал я не от бутылки, а от того, что слишком долго не мог вернуться домой — в себя.

Пролог. Я алкоголик

Самое трудное было не признать, что я алкоголик. Самое трудное было перестать использовать это признание как новый способ себя наказать.

Я алкоголик — и, как ни странно, самое трудное в этой фразе оказалось не слово «алкоголик», а слово «я». Алкоголиком я называл себя много раз, обычно с такой интонацией, будто заодно выносил себе приговор, вручал лопату и показывал место, где можно окончательно закопать остатки самоуважения. В этом слове помещалось всё: стыд, усталость, злость, обещание начать новую жизнь с понедельника, а если понедельник уже был испорчен, то с первого числа, а если первое число тоже по загадочным причинам оказалось занято жизнью, то после последнего раза, который, как выяснилось, обладал почти бессмертной природой и возвращался чаще, чем некоторые родственники на праздники.

Но сказать «я алкоголик» не как обвинение, не как клеймо, не как драматический жест человека, который наконец понял, что пора спасать биографию от её автора, — это оказалось совсем другим делом. Потому что раньше я произносил эту фразу не из честности, а из ненависти к себе. Я как будто ловил себя на месте преступления, сам же надевал на себя наручники, сам вёл в суд, сам выступал прокурором, сам изображал свидетеля обвинения и сам же, для полноты картины, сидел на скамье подсудимых с лицом человека, который уже заранее знает приговор и просто ждёт, когда внутренний судья наконец ударит молотком по остаткам надежды.

Долгое время мне казалось, что всё просто: есть алкоголь — есть страдание, нет алкоголя — значит, я становлюсь нормальным человеком, пью чай, ложусь спать вовремя, говорю спокойным голосом, не путаю откровенность с ночным словесным пожаром и смотрю на бутылку как на музейный экспонат эпохи собственного варварства. Удобная была теория. В ней был понятный враг, а человек, когда ему больно, очень любит понятного врага. С понятным врагом можно бороться, его можно ненавидеть, на него можно списать почти всё, что не хочется видеть в себе. Можно сказать: «Это не я, это алкоголь». Потом, правда, приходится утром смотреть в зеркало, где почему-то стоишь всё равно ты, только более помятый, более виноватый и с лицом, будто душа ночью опять подписала договор на невыгодных условиях.

Позже я начал замечать неприятную, но освобождающую вещь: алкоголь приходил не первым. До него уже была боль. Не всегда громкая, не всегда трагическая, не всегда такая, чтобы под неё хотелось вызывать оркестр, скорую помощь и духовного наставника с запасным нимбом. Чаще это была тихая боль от невозможности быть собой целиком. Боль от того, что какие-то качества во мне были объявлены нежелательными жильцами внутреннего дома. Слабость нельзя было показывать. Злость нельзя было чувствовать. Нежность нельзя было проявлять без стыда. Страх надо было прятать под деловитостью. Потребность в любви следовало маскировать под независимость. Одиночество желательно было оформлять как зрелую самодостаточность, потому что так звучит приличнее и даже немного модно.

Я отвергал себя не сразу и не грубо. Я делал это культурно, постепенно, с хорошими объяснениями. Я говорил себе, каким мне можно быть, а каким нельзя. Какой я достоин уважения, а какой должен сидеть тихо в подвале психики и не портить общую картину приличного человека. И чем старательнее я становился «нормальным», тем больше во мне появлялось изгнанников. А изгнанные части, как известно, редко уходят навсегда. Они просто ждут. Иногда годами. Иногда очень терпеливо. А потом возвращаются — не всегда через парадную дверь, чаще через ночь, кухню, магазин, случайную компанию, усталость, обиду или странное чувство: «мне срочно нужно выключить себя, иначе я с собой не справлюсь».

Вот туда и приходил алкоголь. Не как причина моего страдания, а как обезболивающее. Как быстрый способ приглушить внутреннюю сирену. Как временная возможность перестать держать лицо, расслабить контроль, почувствовать тепло, смелость, свободу, право быть неидеальным, право говорить лишнее, право плакать, смеяться, злиться, признаваться, обижаться, обниматься и вообще на несколько часов выйти из тюрьмы собственного образа. Конечно, утром выяснялось, что это была не свобода, а аренда иллюзии под высокий процент. Но вечером, когда душа болела, а ум снова делал вид, что всё под контролем, алкоголь казался почти заботливым. Ночным фельдшером без диплома, который приезжает быстро, действует грубо, отключает боль, но почему-то никогда не лечит рану.

Я не хочу делать из алкоголя романтического героя, мрачного учителя или таинственного проводника в глубины духа, потому что это было бы слишком удобно для той части меня, которая всегда умела превращать слабость в философию, а философию — в повод не меняться. Алкоголь разрушал. Алкоголь забирал силы. Алкоголь врал. Алкоголь обещал облегчение, а часто оставлял стыд, пустоту, тревогу и ощущение, что я снова предал себя, только на этот раз с красивым объяснением. Но и демоном он не был. Демоны, как правило, выглядят эффектнее. Алкоголь был инструментом. Обезболивающим. Кривым способом не чувствовать то, что я не умел чувствовать напрямую.

И вот здесь началось самое важное. Я увидел, что во мне живёт не только алкоголик. Во мне живёт ещё и борец за трезвость. На первый взгляд, это разные существа. Алкоголик тянется к бутылке, борец торжественно клянётся больше никогда. Алкоголик говорит: «Мне больно, дайте мне исчезнуть хотя бы на вечер». Борец отвечает: «Я уничтожу тебя, и тогда мы наконец станем достойным человеком». Алкоголик хочет обезболивания, борец хочет контроля. Один боится чувствовать, другой боится потерять лицо. Один прячется в опьянении, другой прячется в героической трезвости. И оба, как ни странно, могут быть одинаково далеко от меня настоящего.

Борец за трезвость долго казался мне спасителем. После очередного падения он вставал внутри меня с таким видом, будто теперь-то мы точно всё исправим. Он составлял планы, давал клятвы, вспоминал все последствия, сурово смотрел на алкоголика и говорил: «Ну всё, брат, твоя власть закончилась». Проблема была только в том, что говорил он это не из любви ко мне, а из ненависти к той части меня, которую считал позором. И когда трезвость строится на ненависти, она становится не свободой, а очередной формой внутренней тюрьмы, только стены там покрашены в более приличный цвет.

Я долго качался между этими двумя полюсами. Между «никогда больше» и «ну последний раз». Между героическим утром и капитулировавшим вечером. Между внутренним прокурором и внутренним беглецом. Между желанием быть хорошим и желанием хотя бы на несколько часов перестать быть собой в той форме, в которой я сам себе был невыносим. Если бы за это давали спортивные разряды, я бы стал мастером маятникового спорта: контроль, срыв, стыд, клятва, напряжение, снова срыв, снова стыд, снова клятва. Круг был почти идеальным. Настолько идеальным, что однажды стало подозрительно: может быть, я не выхожу из него не потому, что плохо стараюсь, а потому что сам способ старания является частью круга?

И тогда постепенно, без фанфар, без внезапного сияния над головой и без внутреннего голоса, который обычно в таких историях говорит что-нибудь величественное, я начал понимать: мне нужно не победить алкоголика и не возвести борца за трезвость на престол. Мне нужно прийти в себя. Звучит просто, почти неприлично просто для человека, который привык страдать с размахом. Но именно это оказалось самым трудным. Потому что бороться я умел. Убегать умел. Клясться умел. Обвинять себя умел виртуозно. Объяснять свои срывы умел так, что иной философ позавидовал бы богатству причинно-следственных связей. А вот быть в себе, рядом с болью, рядом со стыдом, рядом с желанием исчезнуть, рядом с тем, кого я столько лет пытался исправить, — этому пришлось учиться заново.

Прийти в себя — значит увидеть, что алкоголик и борец за трезвость не враги, а две стороны одного расколотого опыта. Один обезболивал боль, другой боролся с обезболивающим. Один хотел забыться, другой хотел контролировать забывшегося. Один говорил: «Я не могу чувствовать», другой говорил: «Я не могу быть таким». Но оба возникли из одного места — из отвержения себя. Оба были моими. Оба устали. Оба по-своему пытались меня спасти, хотя методы у них были, мягко говоря, такие, что служба спасения после них сама нуждалась бы в реабилитации.

Когда я начал приходить в себя, иллюзия разделённости стала слабеть. Не исчезла мгновенно, не надо делать из этого рекламный буклет духовного выздоровления: «Вернитесь в себя за один вечер, и ваша внутренняя гражданская война получит официальный выходной». Нет, всё было проще и честнее. Я начал замечать: вот боль, вот желание её обезболить, вот стыд, вот борец уже надевает сапоги и готовится маршировать по душе, вот алкоголик ищет запасной выход из реальности, а вот я. И в этом «вот я» появлялось пространство. Небольшое, но живое. В нём можно было дышать. В нём боль переставала быть врагом, алкоголик переставал быть подпольщиком, борец переставал быть надзирателем, а трезвость переставала быть наказанием за плохое поведение.