Роман Егоров – Курение (страница 3)
Я хотел быть цельным, но понимал цельность как наличие только правильных частей. Это была одна из моих самых изящных глупостей. Целостность казалась мне чем-то чистым, светлым, собранным, лишённым всего низкого, зависимого, тёмного, странного, болезненного. Я представлял себе целого человека как некое торжественное существо без внутренних подвалов, без стыда, без срывов, без слабости, без желания закурить в момент, когда реальность становится слишком близкой. В общем, я представлял не целого человека, а красиво отредактированный рекламный макет. Желательно без мелкого шрифта и противопоказаний.
Жизнь, к счастью, не уважала мои макеты.
Она возвращала мне отвергнутое качество разными путями. Иногда через усталость. Иногда через раздражение. Иногда через внезапное желание спрятаться от всех и от себя. Иногда через ту самую внутреннюю пустоту, которую сложно описать без риска показаться человеком, которому срочно нужно выйти на воздух. Воздух, правда, я часто подменял дымом, но тогда это казалось разумной технической заменой. Воздух требовал присутствия. Дым позволял фантазировать.
Так боль разделённости становилась топливом ритуала. Не никотин был первым топливом, как мне долго казалось. Никотин закреплял, усиливал, требовал повторения, втягивал тело в круг. Но самое первое движение происходило глубже: я не мог быть рядом с тем качеством, которое сам же изгнал. Я не мог сказать: да, это тоже я; да, во мне есть слабость; да, во мне есть зависимость; да, во мне есть желание забыться; да, во мне есть часть, которая не умеет выдерживать боль иначе. Вместо этого я говорил: это не должно быть мной. А всё, что «не должно быть мной», начинало жить во мне без моего участия.
С этого начинается любая внутренняя тень: не с наличия качества, а с отказа признать его частью целого. Само качество не разрушает человека так сильно, как война с ним. Слабость, увиденная сознанием, становится дверью к честности. Слабость, изгнанная из сознания, начинает искать обходные пути. Злость, увиденная сознанием, может стать силой границы. Злость, изгнанная в подвал, превращается в дымящиеся руины отношений. Курильщик, увиденный сознанием, может рассказать о боли. Курильщик, отвергнутый и осмеянный, берёт реквизит и начинает проводить свой обряд без приглашения хозяина.
Тогда я ещё не был хозяином. Я был скорее администратором приличного фасада. Следил, чтобы внешне всё выглядело терпимо. Чтобы можно было работать, говорить, улыбаться, шутить, держаться, иногда даже вдохновлять других на ясность, что особенно забавно, если внутри в это время идёт тихая гражданская война с участием пепельницы. Я умел объяснять себе почти всё. Почему сейчас не время чувствовать. Почему сейчас надо потерпеть. Почему сейчас лучше не трогать старую боль. Почему сейчас можно немного забыться, а потом уже обязательно разобраться. Потом — это вообще великое слово ритуала. Оно обещает выход, но чаще продлевает круг.
В боли разделённости всегда есть два направления бегства: назад и вперёд. Назад — в прошлое, где я снова и снова нахожу доказательства собственной неправильности. Вперёд — в будущее, где создаю образ себя, которого наконец можно будет принять. Курение легко становилось мостом между этими направлениями. Я закуривал и оказывался в старой сцене, а через мгновение уже строил план нового себя. В этом было почти гениальное устройство: боль не проживалась, зато постоянно обсуждалась; жизнь не менялась, зато бесконечно проектировалась; я не возвращался к себе, зато регулярно обещал себе, что однажды вернусь.
Самоирония пришла позже. Сначала было не до неё. Сначала каждый срыв казался драмой мирового масштаба, достойной мрачной музыки и внутреннего монолога о ничтожестве человеческой природы. Потом, когда я начал видеть ритуал, мне стало немного смешно. Не зло, не насмешливо, а тепло и грустно. Сколько серьёзности я вложил в то, чтобы не замечать очевидного. Сколько стратегий построил вокруг боли, к которой надо было просто повернуться лицом. Сколько раз я объявлял войну дыму, не видя, что дым — только знак костра, разведённого глубже, в месте моего самоотвержения.
Боль разделённости не требовала дыма. Она требовала возвращения. Но возвращение тогда казалось опаснее дыма. Дым был знакомым. Боль — непредсказуемой. Дым можно было контролировать: взять, поджечь, затянуться, выдохнуть, закончить. Боль нельзя было так удобно дозировать. Она могла раскрыть слишком многое. Она могла привести меня к качеству, которое я столько лет не хотел признавать. Она могла показать, что во мне нет лишних частей, есть только непринятые. А это уже угрожало всей моей внутренней политике.
Я боялся не курения. Я боялся встречи с тем, кого курение помогало не чувствовать.
И когда я это увидел, первая глава ритуала начала переписываться. Не сразу, не красиво, не по линейке внутреннего развития. Но во мне появилось новое знание: боль разделённости — не враг и не приговор. Она показывает место, где я отвернулся от одного из качеств дуальной пары и назвал этот поворот правильностью. Она стучит не для того, чтобы разрушить меня, а для того, чтобы вернуть к тому, кого я оставил за дверью собственной приемлемости.
Курильщик во мне родился не из любви к дыму. Он родился из боли, которая искала забвения. Позже появится борец с курением, и он тоже будет пытаться решить эту боль по-своему — через контроль, стыд, клятву и образ будущего достойного себя. Но в начале всего стояла не сигарета, не никотин, не слабость и не дурная привычка. В начале стояла разделённость. Тихий внутренний раскол, где одно качество получило право называться мной, а другое было отправлено в изгнание.
Теперь я понимаю: ритуал забвения начинается именно там, где я говорю какой-то части себя: «тебя не должно быть». С этого мгновения боль уже ищет путь. И если я не возвращаюсь к ней сознанием, она найдёт дым, фантазию, прошлое, будущее, борьбу, клятву, срыв — всё, что позволит ей быть не увиденной ещё немного.
А значит, выход начинается не с ненависти к курению. Ненависть только продолжает древнее изгнание под новым названием. Выход начинается с поворота к той боли, которая возникла раньше первого огня, раньше первого реквизита, раньше первой затяжки. Там, в самой сердцевине разделённости, ждёт не враг. Там ждёт качество, которое я когда-то не смог принять, и часть меня, которая всё это время не хотела разрушать жизнь, а просто искала дорогу обратно.
Глава 2. Прошлое, в котором я себя оставил
Прошлое долго казалось мне тем, что уже случилось. Удобная, почти научная мысль. Всё, что было, осталось позади; всё, что позади, не может дотянуться до настоящего без моего разрешения; всё, что не может дотянуться, можно считать завершённым и хранить в памяти как старую одежду, которую уже не носишь, но почему-то не выбрасываешь. Я верил в это с той наивной уверенностью, с какой человек верит в собственную зрелость до первой серьёзной встречи с тем, что он аккуратно называл «давно пережитым».
Потом я начал замечать, что прошлое не лежит в памяти. Оно живёт в теле, в голосе, в реакции, в внезапном напряжении плеч, в желании уйти, промолчать, оправдаться, закурить. Оно не всегда возвращается как воспоминание. Иногда оно приходит как состояние. Без картинок, без сюжета, без ясной причины. Просто вдруг становится тесно. Внутри поднимается что-то старое, знакомое, но безымянное, и рука уже ищет реквизит ритуала раньше, чем ум успевает оформить приличное объяснение.
Я называл это нервами. Нервы вообще хорошее слово. В него можно сложить почти всё, что не хочется понимать. Нервничаю — значит, покурю. Устал — значит, покурю. Раздражён — значит, покурю. Вспомнил что-то неприятное — тем более покурю, потому что неприятные воспоминания требуют особого отношения, желательно дымного. Так ритуал получал благородные поводы. Он не выглядел бегством от боли. Он выглядел бытовой заботой о состоянии, маленьким перерывом, способом собраться. Собраться, правда, чаще всего означало разойтись с собой ещё на несколько шагов, но тогда я не был настроен на такие тонкости.
Прошлое поднималось не как одна большая трагедия, а как множество маленьких недосказанностей, которые с годами стали внутренним хором. Где-то я не защитил себя. Где-то предал своё чувство, потому что боялся потерять чьё-то одобрение. Где-то согласился, хотя всё внутри сжалось. Где-то промолчал и потом долго придумывал идеальный ответ, который, конечно, приходил через три года и звучал великолепно, особенно в полном одиночестве. Где-то меня не приняли, и я сделал из этого не грустный эпизод, а тайный закон: значит, таким быть нельзя. Где-то я сам отверг себя быстрее других, чтобы опередить возможную боль, как человек, который поджигает дом, боясь, что его когда-нибудь выселят.
Я не знал, что оставляю себя в этих местах. Мне казалось, что я просто иду дальше. Так все говорят: «Надо идти дальше». Это выражение звучит мудро, пока не обнаружишь, что дальше пошёл не весь ты. Какая-то часть осталась там, в старой комнате, в старом разговоре, в старом стыде, в старом ощущении, что тебя можно любить только при условии правильного поведения. И потом эта оставленная часть не исчезает. Она не стареет вместе с календарём. Она живёт в своём времени и ждёт, когда ты вернёшься не с объяснением, а с присутствием.