Роман Егоров – Курение (страница 4)

Но я возвращался туда с дымом.

В каждом перекуре прошлое получало право говорить. Удивительно, как быстро ум умеет превращать дым в экран. Стоило появиться огню, первому вдоху, первому выдоху — и внутри начинался показ старых фильмов. Иногда это были драматические сцены, иногда мелкие бытовые эпизоды, которые почему-то держали сильнее крупных событий. Может быть, потому что маленькие боли легче спрятать. Они не требуют официального траура, им не положены слова поддержки, их можно не признавать. Подумаешь, не поняли. Подумаешь, посмотрели не так. Подумаешь, не выбрали, не услышали, перебили, посмеялись, отвернулись. Подумаешь, сам себя предал ради мира, в котором всё равно не стало теплее. Подумаешь.

Вот из этих «подумаешь» и строится внутренняя тюрьма.

Прошлое особенно любит те места, где я сделал вывод о себе. Не просто пережил боль, а поверил ей как приговору. «Я слабый». «Я лишний». «Я неудобный». «Меня слишком много». «Меня недостаточно». «Со мной что-то не так». «Таким меня не примут». Эти фразы редко звучали прямо. Они оседали глубже слов, превращаясь в воздух внутреннего мира. Я дышал ими и думал, что это просто жизнь. А когда становилось трудно дышать, я выходил покурить. Великолепная ирония: я отравлял дыхание, чтобы не замечать, что давно дышу приговором.

Курение делало прошлое терпимым, но не освобождало от него. Оно позволяло подойти к боли на безопасное расстояние, посмотреть на неё сквозь дым и тут же уйти в рассуждение. Ум начинал работать: почему так произошло, кто виноват, как надо было ответить, что теперь делать, как стать сильнее, как больше не повторить, как доказать, что я другой. Анализ создавал ощущение власти над прошлым. Казалось, если я достаточно подробно всё разберу, боль наконец признает мою интеллектуальную компетентность и удалится. Но боль не уходила. Ей не нужен был анализ. Ей нужно было, чтобы я вернулся туда, где оставил себя, и перестал использовать мысли как дым без огня.

Прошлое не просило, чтобы я изменил его. Это невозможно, хотя ум долго не сдаётся и пытается редактировать старые сцены с упорством плохого режиссёра. Прошлое просило другого: увидеть, где я разделил себя. Где решил, что одна моя часть допустима, а другая должна исчезнуть. Где сделал боль доказательством собственной неправильности. Где выбрал не целостность, а приемлемость. Где сказал себе: «вот таким быть нельзя», и с этого мгновения начал жить не весь.

Внутри каждого такого места возникала маленькая незавершённость. Не событие держало меня, а тот я, которого я там оставил. Он мог быть растерянным, испуганным, униженным, злым, нуждающимся, зависимым, слабым, слишком чувствительным. Он мог быть тем, кого мне было стыдно признать собой. И пока я отказывался возвращаться к нему, ритуал забвения был мне почти необходим. Не потому, что я любил дым больше жизни, а потому что дым позволял не слышать этот зов во всей его простоте.

Иногда мне казалось, что прошлое нападает. На самом деле оно возвращало долг. Всё непрожитое возвращается не из мести, а из верности целому. Жизнь странно милосердна: она не даёт навсегда выбросить из себя то, что принадлежит тебе. Она будет стучать через тревогу, через тоску, через тело, через тягу, через повторяющиеся сценарии, через людей, которые удивительно точно нажимают на старые кнопки, будто проходили специальное обучение у твоего подсознания. И если ты не открываешь дверь осознанием, однажды рука сама тянется к реквизиту. Не потому, что реквизит главный. Потому что он давно стал ключом в другую комнату иллюзии.

Я много раз курил не от желания, а от воспоминания, которое даже не успевало стать воспоминанием. Поднимался старый стыд — и я уже искал способ сделать его мутнее. Возникало ощущение собственной неполноценности — и дым становился почти заботливой занавеской. Всплывала боль отвержения — и ум срочно начинал рассказывать мне, каким я стану потом. Потом я брошу. Потом изменюсь. Потом докажу. Потом стану достойнее. Потом можно будет вернуться к себе без риска увидеть того, кто всё ещё сидит в прошлом и ждёт.

Так прошлое соединялось с будущим. Они вообще работали парой, как два жреца одного храма. Прошлое приносило боль, будущее приносило обещание. Прошлое говорило: «Ты не справился». Будущее отвечало: «Зато потом справишься». Прошлое показывало отверженного меня. Будущее рисовало улучшенного меня. А между ними я совершал ритуал, в котором настоящее было лишним свидетелем. В настоящем нельзя было спрятаться за анализ или план. В настоящем пришлось бы почувствовать. А чувствование тогда казалось мне слишком прямым путём, почти неприличным в своей простоте.

Я был человеком сложных обходных дорог. Если можно было вместо одного честного внутреннего поворота устроить многоэтапную систему самосовершенствования с регулярными провалами и драматическими выводами, я, разумеется, выбирал систему. Система давала ощущение занятости. Она позволяла быть не живым, а работающим над собой. Это гораздо безопаснее. Живой человек чувствует. Работающий над собой человек планирует, оценивает, корректирует, страдает от несоответствия плану и иногда выходит покурить, чтобы пережить тяжесть своего духовного пути.

Прошлое терпеливо ждало, пока я наиграюсь в управление.

Оно не требовало от меня стать лучше. Это я так думал. Прошлое не требовало доказательств. Не требовало героизма. Не требовало, чтобы я переписал жизнь и принёс ему отчёт о выполненных улучшениях. Оно требовало невозможного только на первый взгляд: перестать отворачиваться от той части себя, которую я когда-то оставил там одну. Вернуться не взрослым судьёй, не строгим воспитателем, не борцом с дурными привычками, а присутствием. Присутствие — странная вещь. Оно ничего не исправляет силой, но от него многое перестаёт быть изгнанным.

Когда я впервые начал смотреть на прошлое так, ритуал потерял часть своей магии. Не сразу. Было бы слишком красиво, а красота иногда любит лгать из лучших побуждений. Нет, тяга ещё приходила. Старые сцены ещё включались. Тело ещё помнило. Ум ещё находил убедительные аргументы в пользу «одного раза», особенно в те дни, когда внутренний театр работал без выходных. Но что-то изменилось в самом взгляде. Я начал замечать: сейчас поднимается не просто желание курить. Сейчас поднимается старое место, где я себя оставил. Сейчас дым предлагает не удовольствие, а забвение. Сейчас прошлое просит не анализа, а возвращения.

И тогда между мной и ритуалом появлялось пространство.

Небольшое, почти незаметное, но настоящее. В этом пространстве не было подвига. Там не стоял борец с горящим взором и плакатом о свободе. Там не было курильщика, торжественно выбрасывающего последний реквизит под аплодисменты внутренней публики. Там была простая возможность увидеть: боль прошлого не является приказом к забвению. Она является указателем на место отвержения. Если я иду туда сознанием, ритуалу не нужно вести меня туда дымом.

Это понимание было тихим, но переворачивало многое. Оказывалось, что прошлое не враг и не тюрьма. Тюрьмой оно становится, когда я оставляю в нём часть себя и продолжаю бегать вокруг неё по кругу воспоминаний, планов, клятв и перекуров. Прошлое превращается в путь, когда я возвращаюсь туда не для того, чтобы снова обвинить себя, а чтобы забрать отверженное качество из изгнания. Слабость. Злость. Страх. Нужду. Зависимость. Усталость. Любое качество, которому я когда-то запретил быть, потому что решил, будто целостность должна выглядеть прилично.

Ирония в том, что именно это стремление к приличной целостности сделало меня разделённым. Я хотел быть хорошей версией себя и потому выбрасывал всё, что казалось плохим. Но хорошая версия без отвергнутых частей — не целостность, а витрина. За витриной рано или поздно начинает курить тот, кого не пустили в зал.

Прошлое хранило не только боль. Оно хранило ключи. В каждой сцене, где я себя оставил, было качество, которое ждало возвращения. Не для того, чтобы управлять мной. Не для того, чтобы оправдать разрушение. Не для того, чтобы сказать: «ну раз это часть меня, значит, можно продолжать ритуал». Нет. Отверженное качество возвращается не ради вседозволенности, а ради целостности. Когда оно увидено, ему больше не нужно прорываться через дым, срыв или тайную тягу. Оно перестаёт быть подпольщиком и становится частью живого опыта.

Так я начал понимать, что прошлое не надо побеждать. Его надо завершать присутствием. Не объяснять до бесконечности, не анализировать до усталости, не использовать как основание для нового образа будущего себя. А возвращаться в те внутренние места, где когда-то случилось разделение, и видеть: вот здесь я отверг себя; вот здесь родилась боль; вот здесь ритуал получил первую власть; вот здесь дым стал удобнее честности; вот здесь я впервые поверил, что потом можно будет стать достойным, а сейчас лучше забыться.

В этом возвращении не было сентиментальности. Я не обнимал своё прошлое как вдохновенный герой дешёвой сцены внутреннего исцеления. Иногда я смотрел на него сухо, устало, с большим сомнением в собственном благородстве. Иногда хотелось сказать: «Ну вот, опять ты, старый цирк с теми же артистами». Но даже эта самоирония помогала. Она снимала лишнюю торжественность. А боль, как ни странно, легче увидеть без драматического освещения. Если вокруг неё слишком много пафоса, она снова превращается в роль. Если вокруг неё слишком много стыда, она снова уходит в тень. Ей нужна простая честность.