Роман Душкин – Йоль и механический разум. Книга третья «Обретение» (страница 5)

Мы сидели у камина в главной комнате, и огонь отбрасывал на стены танцующие тени. Жужжа, наконец успокоившись, устроилась на полке, изредка поблёскивая своим индуктором. Глойда вязала что-то маленькое и удивительно мягкое из шерсти какого-то неизвестного мне животного, которую выменяла у торговца с дальних отрогов Мглистых гор.

– Завтра увидим старейшину Гноббла, – задумчиво сказала она, не поднимая глаз от петель. – Интересно, он сразу догадается про… – она кивнула на свой живот.

– Он – мастер Гноббл. Он догадывается обо всём раньше, чем это случается, – усмехнулся я. – Помнишь, как он «случайно» оставил на моём верстаке книгу про запасание энергии для механических устройств за неделю до того, как чародей Бримс вручил мне тот рунический камень? Он всё знал. Или чувствовал.

– Чувствовал, – поправила Глойда. – Он же не маг, он механик. Но у него своя чуткость. К металлу, к людям, к миру. Может, потому он и не стареет, что всегда в ладу со своим делом.

Я задумался над её словами. Быть в ладу. Создать нечто и чувствовать, как оно живёт своей жизнью, не пытаясь всё время контролировать каждую шестерёнку. Возможно, в этом и был секрет. Я посмотрел в сторону мастерской, где за закрытой дверью стоял Глиф. Он жил своей жизнью. Рисовал свои узоры. И в этом не было хаоса, была… своя логика. Красота как логика.

– А как ты думаешь, – осторожно спросил я, – он… Глиф… он понимает, что он не такой, как мы? Что он – машина?

Глойда отложила рукоделие, её лицо стало серьёзным.

– Я думаю, он понимает, что он – другой. Но я не уверена, что для него есть разница между «машиной» и… ну, скажем, «деревом» или «камнем». Он знает, что мы приходим, трогаем его грани, задаём вопросы. Он знает, что может нам ответить. Он знает, что есть «внутри» – его вычисления, его узоры – и «снаружи» – мы, мастерская, мир. А что лежит между этими понятиями – «живой» или «неживой» – я не думаю, что его это волнует. Пока.

– А должно волновать? – спросил я, и в голосе моём прозвучала неподдельная растерянность.

– Должно ли это волновать камень, что он – камень? – парировала Глойда. – Он просто есть. И Глиф – просто есть. Он наш. Он часть этого дома. Часть нашей жизни. Скоро частью нашей жизни станет и вот этот, – она снова положила руку на живот. – И мне кажется, они уже как-то… чувствуют друг друга. Не умом, конечно. Но когда Глиф начинает свой танец, малыш затихает и слушает. А когда малыш пинается особенно сильно, Глиф иногда на несколько секунд прекращает все вычисления. Как будто прислушивается. Это не магия, Йоль. Это как будто бы просто… связь. Как связь между водяным колесом и машиной. Одно толкает другое, и производится работа.

Её слова успокоили меня. Она всегда умела найти самую простую и ясную аналогию, срезая сложные узлы моих сомнений. Глиф был частью системы под названием «наша жизнь». Как водяное колесо, как вся система передачи энергии, как будущий Иггль. Всё было связано. И если одна часть системы эволюционировала, начинала творить красоту, – значит, и вся система становилась богаче. Значит, мы всё делали правильно.

Мы просидели так ещё с час, слушая треск поленьев и гул водяного колеса за стеной, который теперь казался не просто механическим шумом, а колыбельной для нашего дома, для нашего будущего, для наших двух ещё не до конца родившихся детей – одного из плоти, другого из стали и магии.

Рассвет застал нас уже в пути. Телега, гружёная нашим скарбом и драгоценным ящиком с Глифом, скрипела по старой лесной тропке, ведущей к тракту в сторону Орешника. Я правил, а Глойда устроилась рядом, закутанная в плед, её глаза жадно ловили знакомые и давно невиданные пейзажи. Воздух был холодным и звонким, пахло хвоей, мхом и дымком от нашей походной печурки, которую я разжёг для обогрева. Жужжа, не желая оставаться одна, уселась на крышу телеги, словно флюгер, и поворачивалась вслед за пробегающими мимо ветками.

Дорога шла в гору, и с каждого нового поворота открывались виды, от которых захватывало дух. Внизу, в долине, ещё лежал утренний туман, а здесь, чуть выше, мир был ясен и огромен. Именно здесь, на открытом пространстве, я впервые за долгое время по-настоящему увидел то, о чём говорилось в письме.

– Смотри, – тихо сказала Глойда, указывая рукой на восток, к не таким далёким Мглистым горам.

Над гребнем гор, там, где обычно было просто чистое, бледное небо, висело… искажение. Словно кто-то взял кусок воздуха и слегка его смял, как пергамент. Через эту складку мир по другую сторону казался растянутым, размытым, как будто смотрел на него сквозь толстое, неровное стекло. Это не было ни облаком, ни дымкой. Это был как будто бы «шов». Он мерцал едва уловимым перламутровым светом, не отбрасывая тени, и казалось, что если приглядеться, можно увидеть, как сквозь него проступают очертания… чего-то другого. Другого леса, других гор. Или просто игра света?

– Красиво, – прошептала Глойда, и в её голосе не было страха, только любопытство. – Как мыльный пузырь, застрявший в воздухе.

– И потенциально нестабильно, – добавил я, но уже не как тревожное предупреждение, а как констатацию факта. – Эманации вокруг такого объекта должны флуктуировать. Это объясняет, почему маги в панике. Их сети, наверное, дергаются, как паутина на ветру.

– Думаешь, Глиф сможет это посчитать? Смоделировать?

– Если дать ему достаточно данных о структуре магического поля вокруг, то… да. Он может найти закономерность. Может, даже предсказать, где и когда появится следующий такой «шов».

Мы ехали дальше, и «шов» остался позади, скрытый поворотом и кронами деревьев. Но знание о нём теперь жило в нас. Мир менялся. Не рушился, не сходил с ума – а менялся, как меняется ребёнок, становясь подростком. Появлялись новые, непонятные черты. И мы везли с собой, возможно, единственный инструмент, способный этот новый мир понять.

Я посмотрел на ящик с Глифом. Всё было в порядке. Он спал, или думал, или просто был – готовый к встрече с чем угодно.

Глойда взяла меня под руку и прижалась плечом.

– Не бойся, – сказала она просто. – Всё, что происходит – это просто новая информация. А информация – не враг. Её нужно изучить, понять и… может быть, полюбить. Как я полюбила тебя, хотя поначалу ты для меня был всего лишь странным набором данных: «подкидыш, механик, опасный, любопытный».

Я рассмеялся, и напряжение последних часов окончательно улетучилось. Она была права. Мы ехали не навстречу опасности. Мы ехали навстречу новой информации. А наша задача, как всегда, была проста: изучить, понять и, если получится, встроить в свою картину мира, сделав её ещё прекраснее и сложнее.

Телега мягко покачивалась на ухабах, солнце пригревало спину, а впереди, за перевалом, ждал наш родной Орешник, старейшина Гноббл, чародей Бримс и большая, интересная работа. Я почувствовал прилив уверенности и того самого трепетного восторга, который бывает только на пороге великого открытия.

Глава 2

Чародей Бримс, старший маг Орешника и член Совета старейшин, сидел в своём кабинете на верхнем этаже башни Палаты магических искусств. За окном раскинулся родной город – море остроконечных крыш, дымовых труб и перекинутых между домами ажурных мостков, окутанных привычной голубоватой дымкой магических эманаций. Но сегодня его взгляд не цеплялся за знакомые очертания. Он смотрел в пустоту, уставившись на сложный инструмент на столе – кристаллическую решётку в медной оправе, внутри которой медленно плавали, словно масло в воде, сгустки туманного света. Прибор фиксировал фоновый уровень эманаций. И сегодня, как и последние несколько месяцев, он вёл себя неадекватно. Свет то уплотнялся до ярких, почти болезненных вспышек, то рассеивался, едва мерцая. Мир дышал неровно.

Этот беспорядок в незримых силах, скрепляющих реальность, заставил его мысли отправиться в долгое, неспешное путешествие в прошлое. Он редко позволял себе такую роскошь.

Он родился пятьдесят с лишним зим назад в семье скромного рудознатца. Его детство было наполнено не игрушками, а камнями – он учился на ощупь отличать простой булыжник от породы, несущей в себе слабый отклик на магию. Тогда мир казался прочным, как гранит, и незыблемым в своих законах: тяжёлое падает, огонь жжёт, эманации текут из мест силы, как вода из родников, и их можно собрать, сконцентрировать, использовать. Он стал чародеем не потому, что жаждал власти, а потому, что жаждал понять. Понимания не пришло. Чем больше он изучал шестнадцать старших рун, их сочетания, влияние индукторов-самоцветов, тем яснее осознавал: они знают «как», но не «почему». Магия была данным, как воздух. Её можно было описать, но не объяснить.

Когда он возмужал и вошёл в круг посвящённых, то узнал, что не он один терзается этими вопросами. Советы старейшин и Палаты магических искусств всех городов под руководством столичной Высокой Академии Магии и Механики столетиями вели тихую, осторожную работу. Они искали ответы. И они пришли к выводу, что ответ может лежать не в большей усидчивости мудрецов, а в ином способе мышления. Они начали искать тех, кого назвали «избранными». Гоблинов, чьё восприятие мира было… иным. Кто-то называл это озарением, кто-то – безумием, кто-то – «открытой дверцей в голове». Эти существа могли видеть связи, невидимые для других, ставить вопросы, которые даже не приходили в голову учёным мужам. Их находили с помощью древнего ритуала – Посвящения, которое каждый молодой гоблин проходил в пятнадцать лет. Но задача для «избранных» всегда формулировалась особым образом, завуалированно, это был не просто обряд перехода, а ловушка для особого ума. Большинство, конечно, проходило стандартный путь: принести троллий зуб, найти редкий гриб. Но единицы получали странные, почти бессмысленные поручения. И эти единицы, пройдя цепочку, иногда выдавали нечто удивительное. Чаще всего они сами не понимали значения своих открытий. А иногда… иногда они просто забывались, становились обывателями, будто яркое пламя в них гасло. Старейшины называли таких «бывшими избранными» и говорили о них с лёгкой, непонятной грустью.