Роман Душкин – Йоль и механический разум. Книга третья «Обретение» (страница 7)

– Всё прекрасно, Зиггль, – улыбнулась Глойда, положив руку на свой заметно округлившийся живот. – Твой племянник всю дорогу вёл себя как заправский механик – только постукивал время от времени, проверял, всё ли в порядке.

– Молодец! – Зиггль засмеялся. – Значит, будет в отца. А уж в дядю – так и подавно. Обещаю, к его рождению закончу проект – механическую колыбель с автоматическим укачиванием. Уже чертежи почти готовы.

– Только без паровых выхлопов над головой у младенца, – сказал я с показной строгостью, но в моих глазах светилась благодарность.

– Будет тихая маховая система, на гирях, – с достоинством ответил Зиггль, принимая из их телеги небольшой дорожный сундук. – Проходите, проходите. Отец ждёт.

В этот момент в дверях появилась внушительная фигура старейшины Гноббла. Он казался таким же, как и много лет назад: чуть сгорбленный, с руками, испещрёнными шрамами и следами машинного масла, которые не отмывались уже никогда, с умными, пронзительными глазами, скрытыми под нависшими густыми бровями. Но в его осанке теперь чувствовалась уверенность патриарха и успешного предпринимателя.

– Хватит орать на всю улицу, Зиггль, – спокойно, но так, что братец моментально притих, произнёс Гноббл. – Заноси вещи. Йоль, Глойда – проходите. Добро пожаловать домой.

Дом внутри поражал не столько роскошью, сколько продуманным, основательным комфортом и явной любовью к механике. Полы были выстланы тёплыми дубовыми плахами, по стенам тянулись медные трубы отопления, от которых исходило ровное, сухое тепло. Помимо обычных магических светильников, здесь были и газовые рожки – их свет был мягким и ровным – питаемые от собственной скважины, – мастер Гноббл всегда верил в дублирование систем. Повсюду стояли механические диковинки: огромные напольные часы с кукушкой, которая была не птичкой, а миниатюрной кованой мехамухой; автоматический подаватель дров в камин; даже небольшой лифт-подъёмник между этажами, работавший на пару от домашнего котла. Это был дом гоблина, который не просто разбогател, а превратил своё ремесло в философию быта.

– Для вас гостевые комнаты на первом этаже, – сказал старейшина Гноббл, ведя их по широкому коридору. – Сами понимаете, с тем, что у вас на телеге… вам лучше быть ближе к мастерской. Там всё готово.

Первая комната была просторной и светлой, с большим окном. В углу, к моему удивлению, уже стоял прочный дубовый стол, явно предназначенный для установки Глифа, и даже были подведены гибкие шланги для подключения к паровому контуру дома. Старейшина Гноббл видел мой взгляд.

– Чародей Бримс предупредил, что вам нужно будет работать, – коротко объяснил он. – Нечего таскать туда-сюда такую ценность. Зиггль! Принеси аппарат с телеги. Осторожно, как хрусталь!

Установка Глифа в новой мастерской заняла остаток дня. Мастерская Гноббла, расположенная в пристройке, была царством масштаба: здесь собирали и тестировали серийные мехасчёты нескольких модификаций перед отправкой в магазины по всей стране. Воздух гудел от десятков работающих механизмов, звенели звонки, перфорировались ленты, суетились работники. Зиггль, получив от Йоля краткие инструкции, с радостью подключил к делы с десяток свободных мехасчёт для предварительных, рутинных расчётов – наверняка нужно будет обрабатывать ворох сырых данных от магов.

А данные были именно что сырыми. На следующий день в ратуше, в специально подготовленном зале с массивными дубовыми столами, мне и Глойде вручили стопку пергаментов. Это были отчёты наблюдателей Палаты магии за последний год. Не цифры, а описания: «на севере, в секторе три, небо подёрнулось рябью на время, равное двадцати ударам сердца»; «эманации в районе старого рудника пульсировали с частотой, вызывающей тошноту у дежурного мага»; «предсказание с помощью синей и белой магии дало противоречивый символ, будто бы реальность двоится». И отдельно – листы с записями попыток магов найти закономерность. Кто-то из них, методом проб и ошибок, подобрал комбинацию из трёх старших рун – например, Зип, Орс, Анд, – которая, по их мнению, начинала слабо светиться за несколько часов до появления видимого «шва». Но корреляция была неточной, больше похожей на угадывание.

– Ваша задача, – сказал Бримс, собравший в зале небольшой совет: самого себя, нового градоначальника Орешника – почтенного и упитанного, жизнерадостного гоблина по имени Борк, любившего всё техническое, и пару старших магов-теоретиков, – построить модель. Установить связь между этими качественными описаниями, показаниями наших кристаллических решёток и проявлениями аномалий. Если сможете предсказывать, где и когда возникнет следующий разрыв – это будет величайшим триумфом.

Градоначальник Борк, сияя, добавил:

– Город готов предоставить любые ресурсы, сынок! Любые! Орешник будет в истории как место, где не только считали, но и предвидели!

Мы с Глойдой погрузились в работу на несколько дней. Мы превратили одну гостевую комнату и часть мастерской Гноббла в наш штаб. Я бился над переводом качественных описаний в количественные параметры. Что такое «рябь»? Её можно оценить по продолжительности и предполагаемому угловому размеру. «Пульсация, вызывающая тошноту» – это определённый диапазон частот мерцания эманаций. Глойда, с её практичным умом, составляла таблицы, сводя разрозненные заметки в единую, пусть и дырявую, матрицу данных. Зиггль, как верный оруженосец, гонял мехасчёты на перегонки, выполняя за нас объёмные, но простые вычисления – нормировку, усреднение.

Эти несколько дней стали для нашей маленькой компании в доме старейшины Гноббла временем напряжённого, почти лихорадочного творчества. Гостиная превратилась в лабиринт из столов, заваленных пергаментами. Я, с налитыми кровью глазами, бился над главной проблемой: как превратить слова «рябь», «дрожь», «тошнотворная пульсация» в числа, которые сможет съесть Глиф.

– Нельзя просто присвоить «ряби» произвольный вес! – в очередной раз воскликнул я, в ярости швыряя в угол смятый лист. – Это ненаучно! Это подгонка!

– Это практично, – спокойно парировала Глойда, не отрываясь от своей таблицы. Она выстраивала сводные данные, и её стол был образцом порядка. – Если все маги описывают «рябь» как нечто длящееся «около двадцати ударов сердца», значит, это объективный параметр – продолжительность. Бери его. «Тошнотворная пульсация» – все очевидцы отмечали, что она совпадала с показаниями синих кристаллов на решётках. Значит, берём силу эманаций в зоне синей индукции. Мы не строим Истину с большой буквы, Йоль. Мы строим карту. И карта вполне может быть условной, но при этом оставаясь полезной.

Наши споры были жаркими, но продуктивными. Зиггль, который сам себя назначил главным по мехасчётам, носился между рядами машин, загружая их перфолентами. Его восторг от массовой и шумной работы механизмов был заразителен.

– Смотри, Йоль! – кричал он, подбегая с пачкой свеженапечатанных лент. – Пока ты споришь, я уже трижды всё пересчитал! Эти штуки – огонь! Может, и нам такой для дома? Например, чтобы рассчитывать потребность в запасах?

Я отмахивался, но иногда простодушные вопросы брата заставляли меня останавливаться. «А почему мы решили, что шов – это плохо? Может, это просто новый вид облака?» – спрашивал Зиггль. И я понимал, что за деревьями формул могу не видеть этого леса. Мы вслед за магами Орешника исходили из постулата, что стабильность – благо. А если нет?

Однажды вечером, когда у меня от усталости уже двоилось в глазах, к нам заглянул старейшина Гноббл. Он молча постоял, наблюдая за хаосом творчества, за тем, как я яростно чертил на доске какие-то немыслимые символы, как Глойда терпеливо сводила воедино разрозненные данные.

– Знаешь, в механике есть правило, – тихо сказал он, обращаясь больше к воздуху, чем к нам. – Когда огромный, сложный агрегат начинает стучать, глохнуть, вести себя странно, не нужно сразу лезть в его теорию. Найди одну шестерёнку, которая первой вышла из зацепления. Покажи мне не общую модель мира, сынок. Покажи мне ту первую «шестерёнку», ту самую руну или условие, после которой пошла цепная реакция. Найди точку первого сбоя.

Эта мысль, простая и глубокая, как удар молота по наковальне, засела в моём сознании. Я отложил свои глобальные расчёты. Вместо этого мы с Глойдой начали искать в данных не общие закономерности, а аномалии внутри аномалий. Что было прямо перед самым первым зафиксированным «швом»? Не за год, а за час. И мы нашли: за сорок минут до разрыва в трёх соседних секторах сила эманаций белой магии падала почти до нуля, а затем делала резкий, пикообразный скачок. Как будто бы мир делал перед разрывом глубокий вдох и задержку. Это и была та самая «шестерёнка». Всё остальное – предсказание места и времени – стало задачей для Глифа, но отправной точкой был этот простой, почти механический принцип: ищи первый сбой в синхронизации эманаций магии.

А потом настал черёд Глифа. Я, закрывшись в тишине, конструировал программу. Я рисовал на огромных листах сети связей – последовательности решений. «ЕСЛИ зафиксирована вспышка в спектре синего И продолжительность более пяти условных единиц, ТО увеличить вес фактора «нестабильность» в северном секторе». Эта логика, выраженная в символах «А» (истина) и «О» (ложь), затем переводилась в длинные последовательности младших рун I и O, которые я с величайшей тщательностью вручную выбивал на перфокартах специальной пробивной машинкой. Каждая карта – команда. Колода карт – программа. Это был титанический труд – мозоли на пальцах и сгорбленная спина. Глойда приносила мне еду и молча массировала плечи, понимая, что здесь нельзя мешать.